Ноль часов - Веллер Михаил Иосифович - Страница 82

82

Наискось была наложена резолюция доктора: «Проход всюду!!! Под личную ответственность начальствующих лиц всех вошедших в контакт органов внешних и внутренних служб. Нач. 5 Упр. КБФ к.-адм. Шкандыбенко (подпись)».

— Так, — сказал Изворыкин, вертя лист на свет и слюня пальцем печать. — Допустим. А где комиссар корабля?

— Бубнова — на мостик!

Шурка прибежал в кожанке и при кобуре, бросил руку к фуражке, данной Мознаимом для представительства.

— Почему не упомянули про маузер у комиссара?

— Так это же само собой.

— Все ли в порядке на борту, комиссар?

— Товарищ комиссар! — нагло надавил Шурка. — Так точно, все в порядке. А что, есть сомнения?

Его вопрос был проигнорирован. Изворыкин смотрел перед собой с тем неохотным разрешительным выражением, каким вахтеры всех рангов показывают пропускаемым посетителям, что на этот раз их бумажки по какой-то мало достоверной случайности, ладно уж, сойдут, а на самом деле — есть, есть за что их прихватить и даже посадить. Так для прокурора любой человек — потенциальный обвиняемый, ходящий на свободе лишь до поры, пока его вина официально не доказана.

И тут маркони продемонстрировал, что за время похода он в высокой мере овладел умением настоящего культуртрегера угадывать, какое искусство востребуется данным моментом. Потому что трансляция грянула:

Выходит Котька в кожаном реглане,в защитном лепне, в черных прохорях,в руках он держит какие-то бумаги,а на груди горит значок труда!

Лицо Изворыкина разгладилось.

— Лебедев-Кумач? — утвердительно спросил он, и даже пристукнул каблуком в такт. Но долго расслаблять себя музыке не позволил.

— Можете следовать, — процедил он, повернулся и впереди своей пары карабинеров стал спускаться на палубу. Налитое подглазье ушибленного испускало восходящее радужное сияние.

Крейсер втягивался в открывшиеся ворота шлюза, когда с берега поплыл заунывный рельсовый звон. И к проволочной изгороди, которая тянулась меж четырех открывшихся с этого места вышек, поползла цепочка людей со старинными тачками землекопов.

— Как всегда — техника на грани фантастики, — тяжело вздохнул Ольховский.

На закате из-за линии ЛЭП над лесопосадками вынырнул спортивный самолетик. Он был стилизован под старинный аэроплан, этажерку-кукурузник, и тарахтел раскатисто и звонко. Самолетик заложил вираж над самыми мачтами, из открытой кабины свесилась голова летчика в кожаном шлеме и очках, он поднял руку в раструбистой краге и помахал. На глянцево-багровом от вечернего огня борту самолетика было написано «Осоавиахим».

— А они там в Москве, похоже, и в самом деле решили праздновать 7 Ноября всерьез, — помахал ему в ответ Беспятых, на подъеме от прочувственной командирской благодарности и премиальных двухсот граммов.

Уже стемнело, когда прошли под химкинским железнодорожным виадуком и впритирку миновали мост окружной кольцевой дороги.

— Ну, Егорыч, твою мать, — сказал Колчак, — теперь смотри в оба. Не будем утром у Кремля — пущу рыб кормить.

28

Сталинский шпиль Северного Речного вокзала, подсвеченный снизу в каре гипсовых счастливцев с книгами и колосьями, медленно уходил назад по правому борту. Прижатые в ряд прогулочные теплоходы белели под ним. На корме одного пели под гитару на ужасающем русском английском: так мог бы петь на английском умирающий от полового истощения мартовский кот. Там гуляли.

Лоцман стоял на крыле мостика рядом с Ольховским, вытянув шею, и щурился в темноту.

— Теперь нам надо карман направо не прозевать, — озабоченно повторял он. — Там два рукава отходят — сразу в левый! В канал вдоль Большой Набережной втиснуться… Хорошо бы все-таки шлюпку спустить, командир, а?

— Что — не уверен?

— Тут уверен не уверен — а глубины смотреть надо, а?

Но шлюпку спускать не пришлось, потому что по надстройкам мазнул луч, и подлетел катерок под флажком.

— Вот да ни фига себе! — степенно и жизнерадостно раздалось оттуда, когда треск мотора упал до железного мурчания. — «Аврора»!

— Какими судьбами?

Направили вниз прожектор: в катере заслонились ладонями от света двое в сизых пятнистых бушлатах и шерстяных шапочках, а флажок принадлежал речной милиции.

— Товарищи, дорогие, ребята, господа менты! — вскричал Егорыч с радушием деревенского дедушки, чающего обнять родимых внучат. — Подсобите до места дойти, уж отблагодарим!

— Отблагодарим — это как? — настроился на деловую волну мордатый сержант с полубачками и подбритым треугольником усов.

— Это пятьдесят баксов за проводку до Кремля, — сказал сверху Ольховский.

— До Кремля — стольник будет, — хмуровато прикинул сержант.

— Годится.

— Тогда держитесь за нами.

— Погоди! Пару ребят с мерным шестом к тебе спустим.

— А сколько у вас осадки, товарищи балтийцы?

— Почти шесть.

В катере свистнули:

— Неслабо! Смотрите, мужики, гарантий не даем, на ваш страх и риск.

— Да ладно, — примирительно сказал второй, — а баржи с гравием на сколько сидят.

— А почти шесть — это как?

«Практически без топлива, котлы сняты — осталось два, низ после ремонта легче, минус от проектной»:

— Это пять с половиной… но запас иметь надо.

— Хочешь? — имеешь.

Колчак снял шинель и повесил на крючок в штурманской. Делалось тепло и даже жарко.

— Ничего, — сказал он. — Течение здесь слабое… не Нева. Доползем на малых… согласно атласу!

Катерок тихо двинулся впереди, ведомый слепяще-синим лезвием прожектора, косо воткнутым в воду. Перегнувшийся через борт Беспятых, старательно страхуемый Шуркой, совал в дно полосатый шест с марками, и сержант гудел в мегафон:

— Семь ровно! — И через полминуты — полета с небольшим метров: — Шесть восемьдесят! Шесть шестьдесят! Шесть восемьдесят!

От сосредоточенного до болезненной чуткости внимания шорох крови в ушах начинал казаться шуршанием песка, вымываемого под малыми оборотами винтов. Девятиэтажки с редко горящими окнами замедленно откатывались назад вдоль берегов канала.