Полынь и порох - Вернидуб Дмитрий Викторович - Страница 44

В феврале семнадцатого все казалось похожим на затянувшееся приключение. Война, окопы, вши, полковые комитеты. Идиотские контратаки после стихийных вчерашних солдатских братаний и дикая, развивающаяся в болезнь апатия. Потом плен, лагерь, голод, подручные фон Бельке. Разве об этом мечтал когда-то выпускник Новочеркасского юнкерского училища? Потом его завербовали. Хотя это даже вербовкой не назвать. Просто все надоело. Надоело думать, кто с кем и за что воюет. Надоели смехотворные чужие идеалы. Хотелось вкусной еды и спокойного сна. И он это получил. Тогда казалось, что жизнь ничем не примечательного сына мелкопоместного дворянина из Мариуполя, с приличным детством и ласковыми родителями, вновь наладилась. Служи, делай за приличные деньги свое не слишком пыльное дело, устраивай личную жизнь в Петрограде. Но тут случились большевики. И опять все пошло-поехало. В «Нахрихтен бюро» было еще туда-сюда, но потом Ленин и его жидовские борцы с мировым капиталом решили послать германцев на три русские буквы, создав свою личную ЧК. Пока кайзер думал, что купил у евреев то, из-за чего начал войну, евреи его надули. Да и хрен-то с ними со всеми, как говорится.

«Хрен-то хрен, – размышлял Валерьян, – только вот пока не кайзер и не Ленин валяются в выстывшем овине. И золота у меня нет. Ха-ха! А может, еще есть?»

Дверь отворилась, и вошел человек в форме казачьего полковника. Коренастый, немного обрюзгший, лицо холодное, сероватое.

«Похож на важную крысу», – подумал Ступичев.

Оставив охрану за дверью, незнакомец присел на деревянный бочонок и протянул Ступичеву папиросы:

– Как головушка, Валерьян Николаевич? Цела?

Ступичев машинально ощупал голову. Над виском запеклась кровь, слепив волосы в корку. Подъесаул поморщился:

– Что-то в последнее время все моим здоровьем интересуются.

– А как же? – полковник закурил. – Это же вы золотишко из Казначейства эвакуировали. Только повезли его куда-то не в ту сторону. Что, темно, наверное, было? Вы и меня не узнаете?

– Вы полковник Федорин?

– Так точно. Начальник штаба Походного атамана Всевеликого Войска Донского. Вы в Степном отряде.

– Слава Богу! – на всякий случай решил отреагировать Ступичев.

– Да это как сказать… Думаю, казачки-то вас за такое воровство не помилуют. Да и для кого крали, для Сиверса? А может, для немцев? Чего молчите?

Валерьян думал. Нужно было сознаваться, но в какой степени?

«Может, попробовать свалить все на второго генерал-квартирмейстера Смолякова, сказав, что он тоже немецкий агент? И что он – главный? А если Смоляков здесь, и другая часть золота тоже? Нет, такой риск не годится. Но если Смолякова в Донском отряде нет, а золото нужно Федорину и Походному атаману для своих целей? Значит, можно попробовать предложить сделку. А если Компот тогда ушел? Дьявол! Это еще хуже!»

– Да оставьте свои умственные выкладки, – лениво отмахнулся Федорин, как бы читая мысли. – Все очень просто: я знаю, что вы работали на немцев. Да-да, знаю. Помешали вам какие-то сопляки, и вы, провалив задание фон Бельке, решили рискнуть сами. Только вот подчищал за вами я. Для немцев вся разница в том, что в первом случае оружие за золотые слитки покупали бы у них красные, а во втором – Походный атаман. Сами понимаете, мне последний вариант гораздо ближе. Шулль – свинья, сделал заказ нам обоим.

Ступичев, застонав, откинулся на спину. Пару минут он так и лежал, смотря в потолок и докуривая папироску, потом решился:

– Ладно. Мне нужны гарантии.

– Вот и славно, – Федорин поднялся с бочки и зябко поправил накинутую на плечи шинель. – А мне нужен виноватый в пропаже, по крайней мере, половины запаса. Смоляков вполне устроит. Итак?

– Вы третьего убили? – вместо ответа быстро спросил Валерьян.

– Нет, он ушел.

Ступичев вновь застонал и попытался встать.

– Срочно отправляйте людей в Берданосовку. Я покажу…

Но Федорин сделал останавливающий жест:

– Да что уж там… Вам доктор нужен. Вот карта. Лучше на ней покажите, объясните, как да что, и будете спасителем восставшего казачества. Не слыхали, в Новочеркасске восстание? Кривянцы да заплавцы город взяли. Н-да… Поспешили они без нас-то… Поспешили.

– Я тоже думаю, что в одиночку город они не удержат. Без кормила любое судно – корыто.

Полковник ухмыльнулся и снова поправил шинель:

– А вы сообразительный малый, господин подъесаул. Пойду распоряжусь, чтобы вас в тепло перевели. Но должен предупредить: одно неверное действие, и схлопочете пулю.

Следующие две ночи после штурма мирные граждане Новочеркасска провели относительно спокойно. Тишину порой нарушали отдельные выстрелы на окраинах, но всеобщий страх перестал витать в воздухе. Небольшие милицейские отряды, состоявшие в основном из новочеркасских казаков, вылавливали большевиков.

Утром второго апреля Лиходедов, насвистывая под нос вальс «На сопках Маньчжурии» с винтовкой на плече направлялся в штаб. На тротуарах и проезжей части валялся мусор, а ветер мел пыльные клубы.

Сегодня Алешка ночевал дома. Когда он в сумерках возник на пороге, мать не узнала его. А потом, вся зареванная, весь вечер металась вокруг с самоваром и разными соленьями.

– Вот припасла к твоему приходу. Уж ждали тебя, ждали, передумали все на свете… Хлеба нет – только картошку ели. Ах ты, моя сыночка!

Отец рассказывал, как красные сгоняли специалистов чинить водопровод, как квартировал у них какой-то надутый индюк из волжских татар – комиссар по финансам.

Алешка похвастался, что летал на аэроплане. На вопросы отвечал, что служил при штабе посыльным, ничего больше не объясняя. Он который раз с благодарностью вспомнил полковника Смолякова, не пустившего его попрощаться в «день отъезда», как называли двенадцатое февраля родители. Тогда федоринские контрразведчики успели заглянуть к ним домой, но, не обнаружив Алексея, проведя наскоро обыск, убрались восвояси: красные уже были на улицах.

– Что ты натворил? – спрашивала мать. – Я же потом целый день убиралась!

Но Алешка соврал, что офицеры перепутали его с другим гимназистом, потерявшим телеграфный аппарат. Это было первое, что пришло ему в голову, но отговорка полностью всех устроила.

Родители пережили «красную Вандею» на удивление тихо. От вынужденных хождений по улицам спасли сделанные к зиме заготовки – картошка, сало, квашеная капуста. Серьезные реквизиции из-за квартиранта прошли стороной. Только раз, перед бегством комиссара, какие-то «грубые и полупьяные приезжие из какой-то Рязани», как выразилась мать, вынесли фарфоровую вазу, серебряные приборы и скатерти.

– Экая мелочь, – негодовал отец, имея в виду ложки и вилки, – а обращает людей в такое лютое скотство!

На Атаманской улице у театральной тумбы стоял Пичугин и наклеивал листовку. Шуркиных рук явно не хватало для удерживания причиндалов для клейки и борьбы с ветром.

– Алешка, ты? Ура! – восторжествовал Шурка.

– Бог в помощь!

– На Бога надейся, а мне… э-э… подержи!

Лиходедов прилепил воззвание и принялся читать вслух:

«К вам, обыватели и казаки, наше последнее слово. Вы пережили уже одну Вандею. Ужасы большевистской резни и террора до сих пор жуткой дрожью пробегают по Новочеркасску и смертельным холодом сжимают ваши сердца… Сколько отцов, мужей, братьев и детей недосчитываетесь вы? Неужели недостаточно? Неужели же вы и до сих пор останетесь безучастными зрителями происходящих событий? Идите в ряды наших войск и помните, что ваша судьба в ваших же собственных руках. Позорно и преступно быть безучастным.

Дон оскорблен. Прислав вам с окрестных станиц своих казаков, он властно требует от каждого стать под ружье. Спасайте свою жизнь и поруганную честь Седого Дона все как один, а не прячьтесь поодиночке в задних дворах ваших домов. Помните, что над нами реют тоскующие тени убитых атаманов и зовут вас очистить Родину от большевистского сора.

Запись производится:

1) В областном правлении.

2) В 6-м батальоне (Реальное училище).

Командующий корпусом Фетисов».