Полынь и порох - Вернидуб Дмитрий Викторович - Страница 55

Женька ругнулся и, тяжело выдохнув, уселся на край окопа.

– Коленки дрожат немного… А от гранаты этой весь тарантас в дырках. Да черт с ним! В штабе новость, не слыхали? У Раздорской контрразведчики фотографа Ценципера поймали. Взял, гад, из лазарета подводу с ранеными и поехал. Да ты, Алешка, не переживай, с Ульяной все в порядке. Командование думает, что этот чокнутый диверсант к северным собирался. Ха-ха! Штаб Походного теперь в Раздорах на корабле плавает.

– Вот черт! – сплюнул Лиходедов.

– Мать его… – начал Мельников.

Шурка сказать ничего не успел, потому что был прерван Денисовым.

– Не понимаю, почему начштаба просил меня, как вас увижу, это сообщить и, по возможности, вас доставить? Что за тайны?

Не ответив Денисову, Мельников обратился к Шурке:

– Слышь, Пичуга, надо искать винтовку и ножками отсюда перебирать. А то обстрела давно не было, тяни его налево.

– Домчишь до штаба? – спросил «чудотворца» Лиходедов.

Передав распоряжение Смолякова ротному, партизаны погрузились в тарантас и под звуки начинающегося артобстрела направились в штаб армии.

Глава 21

«Обосновавшись в Раздорах, Походный атаман не считал нужным появляться в войсках и поддерживать своим присутствием казачий боевой дух. Народная молва несла различные слухи относительно его времяпрепровождения. Особенное внимание привлекало к себе то, что генерал Попов продолжал жить на пароходе. В острой на язык партизанской среде даже стали называть Походного атамана атаманом „пароходным”.

Слухи часто подтверждались фактами. Так, например, в день первого неудачного наступления на Александровск-Грушевский среди обитателей пароходных кают поднялась паника, и стоявшие под парами суда были совершенно готовы отплыть из Раздорской. Кроме того, Южная группа постоянно ослаблялась выделением отдельных полков на грушевское направление, где неудача следовала за неудачей. После каждой такой неуспешной атаки наши полки возвращались в Заплавы сильно поредевшие и деморализованные. Среди казаков поднялся глухой ропот. Появились попытки неповиновения и нежелания исполнять боевые приказы».

Из дневников очевидца

Человек, похожий на часовщика, появился в станице Раздорской внезапно. Он шел мимо прибрежных куреней с таким видом, словно всегда прохаживался здесь перед обедом, не обращая внимания на удивленные взгляды проезжающих мимо вооруженных казаков. Когда начальник штаба Северной группы полковник Федорин увидел спокойно идущего к трапу «Москвы» лейтенанта Шулля, он чуть не лишился дара речи. Опершись о поручень, полковник перегнулся через борт и впился глазами в плотного розоволицего посетителя, еще надеясь, что обознался.

– А, Петр Ильич! – Шулль помахал с берега. – Страстфуйте, а я к фам!

Федорин подумал, что пристрелить наглого немца уже не получится. Придется сотворить дружелюбное лицо, узнать, что ему надо, а после действовать по обстоятельствам. Странно, что подручный фон Бельке открыто разгуливает в расположении ставки. И раньше, и в Новочеркасске они всегда встречались скрытно, соблюдая конспирацию. А тут…

Махнув часовым у сходней, чтобы Шулля пропустили, Федорин принял официальный вид, шагнув навстречу.

– Фы, наферное, удифляетесь моему открытому пояфлению, – произнес немец в ответ на приветствие. – Но и для вас, мой старый друг, и для нас наступили софсем другие фремена. Я прибыл сюда как официальное лицо, как предстафитель германского командофания, обернуфшего штыки сфоих солдат против большефиков. Фы федь теперь начальник штаба Донской армии, не так ли?

– Пока только Северной группы войск.

Полковнику Федорину очень не понравилось выражение «мой старый друг». Но, похоже, Шулль собирался действовать по принципу: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Раньше лейтенант немецкой разведки, держа его на крючке, вел себя гораздо надменнее, ограничиваясь устной передачей небольших просьб от майора фон Бельке. Видимо, для немцев ситуация действительно круто изменилась.

– Ну, это почти одно и то же, – продолжал Шулль. – По моим сфедениям, именно Походный атаман яфляется знаменем, под которым сефодня хотят сплотиться казаки. Мы предлагаем фашему лидеру помощь.

– Это потому что с большевиками не сговорились? – усмехнулся полковник.

– Да. Эти неблагодарные сфиньи подбифают наших гегемоноф на рефолюцию.

– Ха-ха! Кайзер купил топор для собственного сука! Очень мило!

Шутка лейтенанту понравилась. В каюте полковника он произнес:

– У русских есть еще одна хорошая послофица: «Что посеешь, то и пожнешь». Однако, чтобы фоефать, нужно оружие, а чтобы его покупать, нужны деньги. Фы понимаете, о чем я…

– Еще бы. Только не надо было фон Бельке играть в двойную игру и доверять подъесаулу Ступичеву столь серьезную операцию. Он предал и вас, и красных, и даже себя.

– Откуда вы знаете?

– Ступичев здесь, на пароходе. В трюме сидит.

Пенсне чуть не свалилось с мясистого носа лейтенанта.

– А золото?

– Золото… Одна половина в надежном месте. А другая – у начштаба Южной группы полковника Смолякова, черт бы его побрал.

Обалдевший немец перекрестился.

– Значит, фсе ф одних руках?

Федорин хмуро посмотрел на собеседника и покачал головой:

– И даже не на одной стороне. У нас со Смоляковым серьезные разногласия. Тут вопрос, кто кого уберет, не более и не менее. Его люди по поручению генерала Алексеева выследили Ступичева и изъяли груз. Теперь ждем-с.

– Чего? – не понял Шулль.

– Третью сторону – добровольцев.

Немец долго смотрел на реку в окно каюты и повторял под нос: «Дон… Дон… Дон…»

– А знаете что? – обернулся он, приняв решение. – Мне пора ехать. Фсе ранее предлошенное фам остается в силе. И даше более тофо. Я позабочусь. А фы настраифайте Походного атамана на крупную сделку, ф полном объеме и даже с афиацией. С Алексеефым и Деникиным мы устроим перегофоры, а там посмотрим. Гут?

– Гут. Ступичева убрать?

– Пока нет. Мошет, еще пригодится. Кстати, а где связной Ценципер?

– Когда наши подъесаула брали – пристрелили.

– Тем лучше.

– Хотел спросить, господин лейтенант, а как вы здесь оказались?

Шулль загадочно улыбнулся:

– Так же, как и фы, по воде. Федь если казаки на пароходах ходят, почему германская разфедка не может баркас нанять?

Сидя в трюме парохода «Москва», Валерьян Ступичев точно решил, что сбежит от Федорина при первом удобном случае. Во чреве железной колесной посудины подъесаул оказался сразу после того, как стало ясно, что в тайнике золота нет. Ни одного ящика. Мучительный вопрос, кто все оттуда забрал, не давал покоя ни днем ни ночью. Правда, определять, какое на дворе время суток, Ступичев мог только по приходу приносящего баланду часового да по смене караула у люка, ведущего в трюм. День и ночь на неопределенное время сменились гулкой сырой темнотой. Время шло, а судьбой арестанта никто не интересовался.

Последний разговор с полковником Федориным закончился ударом в зубы, нанесенным Валерьяну полковником Гущиным.

Гущин, истерически визжа, называл Ступичева гнидой и свинячим поносом, требуя «колоться», куда делись государственные ценности. Но подъесаул и сам бы кому угодно выпустил кишки, чтобы получить ответ на этот вопрос.

«Скорей всего, Васька-сволочь стибрил, – думал Ступичев, – больше некому. Ценциперу про схрон не говорили, да и труп он. Ай да Компот! Не компот, а целый пунш с лимонадом. Ну ничего, вот вырвусь отсюда, найду и глотку перережу этой мрази, медленно и с прибаутками. Молодой придурок с таким подарком судьбы далеко не уйдет. Хуже, если это не он».

Худшее заставило себя немного подождать. Безызвестность тянулась и становилась невыносимой. Валерьян даже стал заговаривать с часовым, чтобы не свихнуться от собственных мыслей. Однако часовой-казак обнаруживал жуткую нелюдимость. Видно было, что не страх перед приказом и наказанием заставляет станичника держать рот на замке, а врожденные угрюмость, подозрительность и тугодумие. На все вопросы страж отвечал односложно: «Да», «Нет» или просто «Хы!»