Сельва не любит чужих - Вершинин Лев Рэмович - Страница 100

Пирующие затаили дыхание.

Некоторое время М'куто внимательно осматривался по сторонам, выбирая цель. Затем глаза его блеснули, а на слегка согнутых ногах отчетливо взбухли сплетения жил.

– Тт'мпи нья, нгуаби? – спросил он равнодушно, даже не поворачиваясь к столу, словно ответ не очень-то его интересовал.

– У'мпи т'Нья, М'куто! – столь же безразлично прозвучал ответ. – Гъё!

За столом было тихо-тихо, словно подворье вовсе опустело.

– Мпи! – взвизгнул М'куто.

В то же мгновенье рука его, лежащая на бляхах пояса, рванулась вверх и вперед. И тут же бессильно опала. А воздух бесшумно прорезала россыпь крохотных молний. Они блеснули на солнце и сухо щелкнули, вонзившись в замшелую стену точно между старейшиной унсов и горским ватажком.

– Тю! – с огромным уважением произнес Тарас, округлившимися глазами разглядывая стену. – О це да так да!

Кургуурра, пятнистый лесной ящер величиной с ладонь, в летнюю пору слегка ядовитый, а в иное время никакого вреда не приносящий, замер на широком бревне, пришпиленный к дереву, и точно посередине каждого из шести оранжевых пятнышек торчала выточенная из невесомой птичьей кости рукоять пья'мг'ттая.

Седьмой нож вошел ящеру тютелька в тютельку в центр мохнатой головы.

Горцы завопили от восторга. Унсы онемели от удивления.

Многие из них и сами неплохо владели большим метательным ножом, валящим человека наповал не хуже, чем пуля из «брайдера», но подобного даже старый вуйк, долго живший и немало испытавший, не видел никогда.

– М'куто заслужил длинный нож! – торжественно заявил Убийца Леопардов. – Никому не под силу повторить такое. Нет смысла в состязании!

Следопыт, сверкая зубами и белками глаз, подбоченился и посмотрел налево, где, укрытая в ножнах, дремала острая унсовская сабля, иметь которую считалось высоким почетом среди людей дгаа, потому что ни купить, ни выменять ее не удавалось никому, а взять в бою было совсем не просто.

– Тихо! – Тарас громко хлопнул ладонью о стол. – И ты, воин, умолкни. Теперь наша очередь удивить гостей…

Поднеся руку к шее, он расслабил туго повязанный платок, освобождая воздуху путь в легкие.

– А сможем ли мы, родичи?

В напряженном молчании тяжко и страшно гудели большие фиолетовые мухи.

Унсы кусали губы, сжимали пудовые кулаки. Они знали: нельзя уступить дикарям. Конечно, состязание друзей – игра. Но не просто. И не только. А в сущности, вовсе даже не игра. Ведь тот, кто одолел, может безнаказанно смотреть сверху вниз на уступившего победу.

Пока бородатые мужи размышляли, прикидывая, на что способны, из-за дальнего конца стола выбрался и приблизился к вуйку невысокий, совсем еще юный парубок.

– Отче Тарас, – громко сказал он, поклонившись до земли старейшему и второй раз, отдельно, гостю. – А вели-ка ты привести буку!

– Буку? – удивился вуйк. – В уме ли ты, хлопче?

Паха из рода Збырей встряхнул кудрями.

– В уме ли, нет ли, а вели все же привести!

– Буку! Буку сюда! – закричали унсы.

Никто уже не помнил о Тарасовой карабельке. Речь ныне шла о более важном, о том, что ценней всего и всего невосстановимее: о чести всего унсовского племени!

Десяток крепышей вскочили со скамеек и, прихватив мотки толстых ремней, побежали прочь с подворья. Через недолгое время за частоколом послышался людской гомон и гулкий, нечеловеческий рев. Все: и хозяева, и гости – повскакивали с мест, опрокидывая миски и чары.

Буку, опутанного с головы до ног, вели полдесятка неслабых парубков, и еще с десяток волочились в пыли, вися на ремнях и весом своим удерживая ревущее чудище.

У горцев потемнело в глазах: то был громадный, жуткий, как ухмылка Ваанг-Н'гура, оол-великан. Из багровой пасти зверя истекали громовые раскаты рева, с блестящих черных губ капали хлопья пенистой слюны. Оол упирался, потрясал длинными, загнутыми назад рогами и, вздрагивая, валил с ног державших его плечистых бородачей.

– Не пожалеешь? – одними губами спросил Тарас.

За время, прошедшее с похода, он изрядно привязался к Пахе. А тот, заехав переночевать, так и загостился в поселке Мамалыг и, похоже, не спешил уезжать восвояси. Больно уж присушила хлопца с первого же погляда чорнобривая Оксана, и каждый вечер гуляет он с ней за полночь по бережку Лимпопо, плетя байки да лузгая черные семечки.

Славный хлопчина. Полезный для рода.

Жаль такого, ежели что…

– Не пожалеешь? – тише прежнего повторил вуйк.

Паха пожал плечами. Что уж там? Выходя из-за стола, думал об Оксанке, что смотрит на него, Паху. А теперь слова не вернешь, а дела не переиначишь…

– Освободите его от веревок! – приказал парубок.

Державшие оола на привязи подчинились тотчас, ибо сейчас этот хлопец был главнее всех на подворье, даже старейшего, и слово его было законом.

Путы опали. Оол-бука, теперь вольный, топтался в середине дворища, злобно раздувая резные ноздри. Копыта его рыли сухую землю, оставляя в звонкой тверди глубокие следы.

– Иди! – на сей раз вуйк не глушил голоса.

Парубок потоптался на месте. Стянул с себя сюртук, затем сорочку-вышиванку. Огляделся по сторонам, словно стараясь найти кого-то. Нашел. Улыбнулся. И расправил плечи, оказавшиеся неожиданно широкими и мускулистыми.

Еще раз улыбнулся. Жадно вздохнул. Притопнул ногами, обутыми в стоптанные чоботы, и решительно сплюнул. Было так тихо, что все, даже сидящие вдалеке, услышали, как плевок смачно шлепнулся о землю.

А затем пошел к буке. Не торопясь, но и не медля.

Кто-то из унсов застонал от нетерпения.

Оол-чудище тупо смотрел на парубка. Паха, не спуская с него внимательных глаз, наклонился и кинул в ноздри буке пригорошню мелких камешков. Этого хватило. Оол понял, что на него напали. Опустив квадратную голову, он медленно попятился назад. Паха выгнул спину, как лесной кот, и выставил руки перед собой. Лицо его потемнело и стало похожим на жуткий лик горного дикаря…

В тот миг, когда оол, склонив голову, бросился на него, Паха метнулся навстречу и остановил буку, ухватив за рога. Во все стороны полетели комья земли. Рев животного сливался с рычанием обезумевшего унса, и мало кто мог понять, где чей голос. Горбатая туша четвероногого и напряженное двуногое тело неуловимыми тенями просматривались в густых клубах неведомо откуда взявшейся пыли.

Спустя миг противники застыли на месте, собирая силы для решающего рывка. Оол дышал тяжело и хрипло. Паха, стиснув рога буки железными кистями, привыкшими с утра до ночи крутить карабелю, медленно сворачивал ему шею…

Унс передергивался от напряжения. Если бы то усилие, которое прилагали сейчас поединочники, некий ведун сумел перевести в порыв урагана, вряд ли в пределах Великого Мамалыгина уцелела бы хоть одна хата. Оол превратился уже не в живое существо, но в глыбу литого металла. Зубы унса скрежетали, точно кремни; мышцы рук и мускулы груди, живота и спины выступили из-под блестящей кожи тугими жгутами.

– Гху-у-у! – взревел бука, пытаясь поддеть соперника остриями рогов.

– Агх! – выдохнул в ответ человек и одним движением свернул животному шею.

Оол удивленно рявкнул, замер, взбрыкнул задними ногами и тяжело повалился на левый бок. В руке парубка, выпорхнув из-за голенища, блеснул нож. Струи крови ударили из перехваченного одним движением оольего горла и хлынули Пахе на плечи. Тяжелые копыта буки в последний раз содрогнулись и замерли…

– Ух-х! – выстонали зрители.

Отерев кинжал об шкуру оола, Паха медленно распрямился, сунул клинок за пояс, повернулся спиной к бездыханной туше и по-прежнему неспешно направился обратно.

Ни хозяева, ни гости не произнесли ни слова. Только из окошка светелки на втором поверхе хатынки донесся восхищенный всхлип, и белая ручка, высунувшись, помахала победителю расшитым платком.

В полной тишине Паха из рода Збырей подошел к столу и вскинул правую руку, старинным унсовским жестом приветствуя М'куто. И Следопыт, поднявшись на ноги, в полном соответствии с артикулом строевого устава, отдал унсу честь, кинув два пальца к правому виску.