Сельва не любит чужих - Вершинин Лев Рэмович - Страница 116

Прокуренный затих и с полминуты молчал. А потом стена вздрогнула.

– Что-о?!! Когда это я за тебя не тянул, братуха? Креста на тебе нет! Ага! Уже есть? Понял. Извиняюсь… – опять десяток секунд невнятного хрипа и цыканья. – Ну при чем тут Сандро? Сандро сам себя под вышак подвел… Да, никто ему помочь не мог, никто, разумеешь? Кент круто нарвался…

Кажется, на глотку брать не выходило, и бас срочно поумильнел.

– Ну что ты, Святославич! Ну послушай, солнышко мое, ну не чужие же… Христом-Богом прошу: высылай парней! Хорошо, хорошо, как скажешь… Забиваем стрелу… Сядем, потолкуем… Лады!

И – радостно, почти без хрипоты:

– Не! Сразу пусть катят на Тридцать Первый… На хера они мне тут, а? Туда, туда… Урны долбаные, наблюдатели тоже… Всех под корень! Что?!

Совсем коротенькое молчание.

– Кого-кого… Тебе лучше знать, кого! Ежели Илюха на ходу, так его и шли, он и один потянет. Или Леху давай… А? Не, Никитича не надо, старый уже Никитич, не тот уже…

Гулкое:

– О! Эт'по понятиям, братан! Не боись, все будет конкретно!..

И грохот трубки, рухнувшей с размаху на рычажки компофона.

Проигнорированный Йигипипом. Но разбудивший Носителя.

Изо всех сил досматривавший последние сны, он вскинулся, оторвал голову от подушки, повел вокруг ничего не понимающими спросонья глазами. И прежде чем начал хоть что-то понимать, Несомый аккуратно взял его сознание под временный контроль.

Мера, безусловно, не очень корректная. Даже очень не.

Но безболезненная. И, между прочим, совершенно необходимая.

Готовясь к такой сложной операции, как Переселение, следует заранее предусмотреть все и обо всем позаботиться. Пустяков тут не бывает. Например: Носитель хочет есть. Дай ему волю, и он отправится завтракать. Завтрак, что это: мелочь или нет? Категорически – НЕТ! Потому что будущий Носитель тоже голоден (Йигипип чувствовал это совершенно отчетливо), но для него никаких завтраков не предвидится. А переход в подсознание голодного тела из подсознания тела сытого в семи случаях из двенадцати кончается неудачей. Если не полным провалом…

Властно подталкиваемый волей Несомого, Носитель двинулся к двери. Прошел по коридору, вежливо здороваясь с мечущимися, как на пожаре, клерками. Спустился по лесенке в холл. Миновал охранника. Легким толчком распахнул дверь и вышел на крыльцо управы.

Теперь все зависело только от профессионализма, профессионализма и еще раз профессионализма. И самую чуточку от везения. Впрочем – Йигипип был в этом твердо убежден, – Носителю опасаться нечего. Носитель, хоть и туземец, но все же – особа, приближенная к губернатору. Если кто-то и обратит на него внимание, то скорее уступит дорогу, нежели встанет на пути. Такое уже бывало, и не раз. Да и не такой нынче день, чтобы кому-нибудь пришло в голову куражиться над безвредным аборигеном…

Он был прав, опытный и мудрый разведчик Йигипип.

Котлову-Зайцеву было не до куража.

С семи часов утра город сотрясали выборы.

Собственно говоря, все решилось еще на исходе первого часа работы участковых избирательных комиссий, и это со всей очевидностью свидетельствовало о том, что демократия пустила глубокие корни на благодатной почве планеты Валькирия.

Четыре года назад в это самое время (на курантах Администрации стрелки показывали девять двадцать семь) по всему городу, от управы до самых до окраин, гремели баррикадные бои и гвардейцы Его Превосходительства, озлобленно зыркая буркалами, ослепительными на вымазанных копотью лицах, метались по переулкам, агитируя граждан и гражданок не срывать процесс народного волеизъявления. Свистели пули, грохотали взрывы, трещали очереди, рубя и кроша мягкий камень стен, и трупы пострадавших высились в приемных покоях травмпунктов неровными, скользкими, то и дело норовящими рассыпаться штабелями.

Нынче же, как отмечали старожилы, все было совсем иначе. Нет, без эксцессов, конечно же, не обошлось. Гражданское общество не возникает само собой, это кропотливый труд, и за четыре года такие задачи не решаются. От без четверти восемь до четверти десятого утра было сложновато. Да и сейчас еще полыхали вовсю на западной окраине четыре избирательных участка, руководители которых прослыли в народе реакционерами и врагами прогресса, а в бараке окружного агитпункта, заняв круговую оборону, но уже не надеясь уйти живыми, все еще отстреливались от электората активисты Фонда памяти Искандера Баркаша, но в общем и целом обстановка разрядилась.

Разбившись на тройки, губернаторские орлы, поддержанные муниципальной дружиной, обходили дом за домом, мягко напоминая аполитичным обывателям о необходимости исполнения гражданского долга, и группки лиц, имеющих право избирать и быть избранными, заложив руки за голову, поспешали под конвоем к празднично оформленным зданиям, где укрепились избирательные комиссии…

Граждане шли бодро, бойко. Кое-где самые сознательные, лихо отсвистав увертюру, распевали на ходу Гимн Федерации, иные хором затягивали «Думу о Президенте», и все без исключения безбоязненно обсуждали предстоящую процедуру заполнения бюллетеней, то и дело ревниво оглядываясь: как там реагируют на то или иное прозвучавшее имя вежливые автоматчики сопровождения?

Гвардейцы Его Превосходительства непроницаемо улыбались. Вооруженные Силы Федерации, свято блюдя закон, оставались вне политики…

А в центре бурлящей Козы, на площади перед управой, полупьяные мужички в новеньких спецовках, добродушно переругиваясь, тщательно соскребали с семиугольного щита всю переставшую быть нужной агитацию. Личным указанием главы Администрации нужной была признана лишь одна кандидатура. Ее и оставили. И вокруг сияющего чистотой щита, украшенного своим одиноким портретом, кружился, захлебываясь неверящим, восторженным и благодарным лаем, некрупный грязно-белый спаниель, лихо встряхивающий при каждом прыжке широким, похожим на пропеллер черным ухом…

И над всей Козою, над тротуарами ее и мостовыми, над «Двумя Федорами», закрытыми на переучет, и над «Денди», не собирающимся закрываться, над площадью Созидателей и крошечным Гуляй-парком, гремел и грохотал, заставляя нервно вздрагивать даже невозмутимые тела, вниз головой висящие на ветвях (четыре года назад, кстати, их было гораздо меньше), металлический рык подполковника действительной службы Эжена-Виктора Харитонидиса:

– Демократию строить, это вам не памперсы кушать! Всех, кто против плюрализма и общечеловеческих ценностей, перестреляю, как собак!

Справедливости ради надо признать, что ликующего под агитационным щитом спаниеля обещание губернатора нисколько не страшило…

Не особенно волновался и Крис Руби.

Стоило бы, конечно, пересидеть этот день в номере, не высовываясь на излишне оживленные улицы Котлова-Зайцева. Но воскресенье есть воскресенье. И потому, отдав свои голоса единственно достойному кандидату, граждане прямо с избирательных участков галопом мчались к Западной заставе, где уже с десяти часов, невзирая на запрет Администрации, урчала, толкалась и вопила барахолка.

Ни патрули, ни шмыгающие по подворотням боевики непримиримой оппозиции не причиняли честно отголосовавшим никакого вреда. Наоборот, их пропускали, уважительно отдавая честь. Штампы, проставленные на лбах исполнивших гражданский долг несмываемой черной краской, недвусмысленно свидетельствовали о полнейшей бесполезности данных особей. Голосование еще не завершилось, но какой, скажите на милость, прок в этих проштампованных экземплярах, если дважды в одни руки бюллетени все равно не выдаются?

А вот непомеченного Криса останавливали.

И, между прочим, не единожды.

Сперва – бравые губернаторские ребята в камуфле. Они залегли в отдалении, выставив в сторону Руби-младшего автоматы, и истошными воплями вызвали подмогу. Но и вдевятером, приблизившись, держались на расстоянии, с почтением глядя на серый берет задержанного.

А минут через пять после них, когда Крис решил срезать угол, проскочив через узенькую проходнушку, его дернули небритые хлопцы в зеленых повязках поверх лыжных шапочек, без разговоров накинувшие на шею юристу петлю и лишь потом поинтересовавшиеся политическими воззрениями уважаемого прохожего.