Сельва не любит чужих - Вершинин Лев Рэмович - Страница 92

Там сидел папа!

Это было ясно с первого же взгляда.

Честно говоря, Егорушка отродясь не страдал избытком воображения. Но тайна собственного происхождения занимала его и мучила чрезвычайно. С тех еще дней, когда он, сопливый и голопузый, до поздней ночи ждал на темной улице, пока новый мамин дядя уйдет, а мама, веселая, красивая и немножко пьяная, выглянув из подвала, позовет его ужинать.

Сперва вихрастый Егорка надеялся, что кто-то из этих шумных и добрых дядь, пахнущих первачом и самосадом, как раз и окажется папой. Ему хотелось, чтобы это был тот, рыжий и крикливый, или этот, весь в молодецких наколках, но, на худой конец, сгодился бы и третий, бритый наголо, который всегда смеялся и не разрешал мамке бить сына ногами…

Но дяди сменяли друг дружку слишком быстро. А потом почему-то пропадали непонятно куда, даже не желая узнавать Егорушку на улице. И со временем самой большой и, наверное, единственной мечтой тощей долговязой безотцовщины стал настоящий папка, который вернется однажды, наругает маму, а может, даже побьет, но, конечно, только руками и не очень сильно, и уведет Егорку с собой, крепко взяв за руку.

Куда? И что будет дальше? О, не стоит так привередничать! На подобные всплески фантазии у юного Квасняка не хватало извилин. Он просто верил, ждал и надеялся…

Однажды, став постарше, он прямо спросил у мамки: где мой папа?

Но маменька сильно постарела. Она облысела, зубы повыпадали, дяди давно кончились, и она мало что могла вспомнить…

Чаще всего она говорила, что папа – участковый, что он взял свой большой красивый пистолет и пошел ловить преступников, но скоро вернется. Иногда папа оказывался помощником аж самого народного депутата. Изредка – журналистом, и не простым, а главным редактором стереоканала «РИАК-информ»…

А однажды выяснилось даже, что папа – юрист!

Но Егорушке не хотелось быть сыном юриста. Это скучно. И отпрыском редактора или депутатской «шестерки» он тоже не желал себя видеть. Даже образ отважного участкового с огромным пистолетом казался блеклым и обыденным, никак не соответствующим выстраданному идеалу.

Что бы там ни плела выжившая из ума родительница, на сей счет у юного Квасняка имелись собственные соображения…

Разумеется, он ими не делился. Ни с кем. Однажды, правда, попробовал, но ведь вокруг одни паскуды! Им ничего доверить нельзя. Они завидуют и дразнятся. И пусть. Все равно, в глубине души дитя природы твердо знало: папа – космолетчик!

Это стало ясно в одну из бессонных ночей, когда бедолага вертелся на койке и никак не мог уснуть. Папа сам, лично, пришел к нему, сел на край матраса и все-все подробно обсказал, ничего не скрывая.

«Ты поймешь меня, сын, – сказал папа, слегка светящийся во тьме барака, и положил на плечо юнцу тяжелую, именно такую, какая виделась в грезах, руку. – Мать не смогла, но она женщина, а мы с тобой мужики…»

Не правы были злые новошанхайские сплетницы!

Он вовсе не бросил маменьку за блядство и даже не думал забывать Егорушку, кровиночку свою; вовсе нет! Он отправился в дальний-предальний полет, к неведомым звездам, исполнять совершенно секретное задание правительства. Там, где скользкие зеленые крысы обижают маленьких мальчиков и девочек, там сражается папа, храбрый и ужасно сильный. Тяжеленный пулемет, больше даже, чем рушницы у бородатых, висит у него на широком плече, и папа идет сквозь огонь, спасая всех подряд, чтобы всюду, во всей Галактике людям жилось так же хорошо и привольно, как в Новом Шанхае…

Но когда-нибудь он вернется насовсем!

В это Егорушка не просто верил. При чем тут вера? Ведь папа – это папа, а не какой-нибудь Бог. Нет, Егорушка понимал, что именно так оно и будет, потому что иначе быть не может никак. Он не знал только: когда?

Оказалось – сейчас.

Здоровенный дядька в клевом прикиде с прибамбасами был именно тем, кто порой захаживал в предрассветный барак. Те же могучие, неимоверной ширины плечи, тот же короткий белобрысый ежик, сползающий на низкий, прорезанный двумя глубокими морщинами лоб, те же самые прозрачно-голубые, ни в чем не сомневающиеся, до сердечного замирания родные глаза…

А самое главное, сидящий за столом улыбался!

Той самой неповторимой, открытой, необычайно славной и всепонимающей папиной улыбкой, которую дитя природы, отца никогда не видевшее, помнить, конечно же, не могло, но которая виделась ему, и грезилась, и светила лучиком надежды в самые хмурые дни, даже тогда, когда клинок удалого бородатого оольника чиркнул его, карабкающегося на стенку, по ноге, едва не снеся вместе с каблуком пятку.

За один лишь проблеск этой улыбки юный Квасняк, не сомневаясь и не медля, удавил бы рушником кого угодно, даже Профа, кормильца и благодетеля…

– Па-па-а, – зачарованно пролепетал Егорушка и медленно двинулся в направлении письменного стола, слепо вытянув руки.

Никто, видимо, не поверит, но в этот миг подполковник действительной службы, мастер-инструктор «невидимок» Эжен-Виктор Харитонидис, полный кавалер Гарибальдийского банта, обладатель «Звезды Мужества» всех семи степеней и именной, разрешенной к ношению при себе шелковой удавки, впервые за прожитые сорок с лишним лет по-настоящему испугался.

Судя по выражению лица, идущее к нему намеревалось оказаться навсегда…

Рука главы Администрации судорожно рванулась под китель, затем – к поясу, потом – к голенищу и тут же замерла, словно осознав безнадежность сопротивления.

– Здравствуй, папка, – все тем же замогильным тоном промяукал Егорушка, неотвратимо приближаясь.

Подполковник Харитонидис съежился и, кажется, пискнул.

Он никак не успевал уже выскочить из-за стола, путь к двери был напрочь перекрыт, а окно чересчур далеко…

Но в эту минуту наилучшим образом проявил себя преданный адъютант, как и положено по должности, мгновенно сориентировавшись в обстановке.

– Здррррравствуй, Буррратино! – проверещал Гриня, затянутый в серо-стального цвета балахончик с роскошными золочеными аксельбантами, и кинулся наперерез непрошеному родственничку. – Пррриходи завтррра! Прррошу! Пррривет!

Дитя природы замерло на полушаге.

И пришло в себя.

А придя, ужаснулось содеянному.

Не было сказки. Не было совсем.

Маленькое и визгливое, снующее у ног, в папы не годилось никак. Оно никогда не смогло бы нести на плече тяжелый пулемет. Дяденька за столом, хоть и большой, но вконец перепуганный, тоже за родителя не канал, поскольку Егорушкин папочка был очень храбрый, храбрее самого Живчика или даже господина Баркаша, и он ни за что на свете не стал бы так позорно таращить зенки. А тяжкое сопение Профа, истуканом замершего у дверей, однозначно сулило слишком увлекшемуся мечтаниями Квасняку много нехорошего…

Засим Егорушки все равно что не стало. Он, естественно, никуда не сгинул, но сделался маленьким и совсем-совсем незаметным.

Постепенно отходя от пережитого ужаса, подполковник Харитонидис с захлебом втянул ртом воздух. Выдохнул. Шумно помотал головой. И с огромной признательностью посмотрел на адъютанта.

В очередной раз жизнь со всей очевидностью доказала, что умные люди древности были действительно мудры, утверждая: основная задача руководителя заключается вовсе даже не в руководстве как таковом, а исключительно в правильном подборе кадров, которые, кто бы что ни говорил, воистину решают всё.

– Подпрапорщик Тхуй! – отрывисто, словно на плацу, взрыкнул Харитонидис.

Подпрыгнув, Гриня вытянулся в струнку.

– Хрю!

На гражданке пегая свинка терпеть не могла подобного унизительного звукоподражания. Но, являясь военнослужащей, обязана была четко исполнять все предписания, предусмотренные полевым уставом для лиц ее статуса и национальной принадлежности. В том числе и самые неприятные.

– От имени Его Высокопревосходительства Верховного Главнокомандующего и Президента Галактической Федерации поздравляю вас с чином прапорщика!

– Хрю! Хрю! Хрю! – предельно серьезно, всей шкуркой ощущая величие момента, откликнулся Гриня.