Апостол зла - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 104

— Ты в самом деле ждешь от меня правды, отец Райан? Неужели еще не научился?

Билл вскочил, бросился к Рафу, готовый на убийство. Раф отшвырнул его. Кажется, только легонько коснулся груди, но Билл опять ударился об пол.

— Джимми! — вскрикнула Кэрол.

— Вот именно, Джимми, — вступил Ренни, шагая вперед и становясь нос к носу с Рафом, — или Сара, или Раф, или Расалом, или каким еще чертом ты себя называешь, ты арестован...

Рука Рафа взлетела в воздухе и вцепилась Ренни в горло, отрывая его от пола.

— Как ты меня назвал?

Билл видел ошеломление и страх на покрывшемся пятнами лице Ренни. Но ему удалось отрицательно помотать головой.

— Только одному существу на всем свете известно это имя, — прогремел Раф. — Где он? Здесь, да? Скажите мне, где он!

Ренни опять покачал головой.

Билл слышал, как Расалом — отныне он начинал называть Рафа Расаломом — издал нечто вроде рычания, рев, прокатившийся эхом по коридору, вопль, в котором звучали поровну злоба и панический страх. Он, казалось, раздался, становился крупнее, выше.

— Говори! — Он взмахнул свободной рукой и ударил Ренни по ребрам, целясь в середину грудной клетки. — Скажи мне, где он, или я вырву твое сердце и вколочу его тебе в глотку!

Билл видел признаки агонии на лице Ренни, видел, как жизнь уходит из его полных ужаса глаз. Ренни знал, что он уже мертвец, но ничего не сказал и не стал умолять о пощаде.

Вместо этого он плюнул Расалому в лицо.

Расалом отшатнулся, словно в него брызнули кислотой, а не слюной, но через секунду оправился. В припадке невообразимой ярости он оторвал от себя Ренни, скрутил, сломал его тело, и оно, заливая стены и потолок брызгами алой крови, пролетело над смертным ложем Лизл и рухнуло на пол в дальний угол.

Кэрол завизжала, Билл вскочил на ноги и побежал к детективу. В пробитой в груди дыре пузырилась кровь, глаза гасли. Билл зажал рану рукой, пытаясь остановить поток крови, зная, что это бесполезно, но все равно стремясь как-то помочь.

Детектив умирал на глазах. Билл хотел сказать что-то, что Ренни мог бы унести с собой.

— Ренни! — шепнул он. — Это самый храбрый поступок, который я видел в своей жизни. Ты побил его. Его можно побить, и ты побил его!

Белеющие губы Ренни тронула улыбка.

— Ну его в задницу, — произнес он и умер.

Еще один — еще один хороший парень умер.

Билл выпрямился и оглянулся. Теперь Расалом казался огромным, но Билл был слишком зол, чтоб пугаться.

— Ты, ублюдок!

Он двинулся на Расалома, а тот схватил за горло Кэрол и держал ее той же смертной хваткой.

— Где он?

Кэрол! Неужто он убьет Кэрол?

— Она твоя мать!

— Моя мать умерла тысячу лет назад. А это... — он легко оторвал пытающуюся вырваться, бьющуюся у него в руке Кэрол от пола, — всего-навсего инкубатор.

— Кто ты такой? — закричал Билл.

Раф повернулся к нему, повышая голос и вновь изменяя личину. А глаза — зрачки их расширились, обрели немыслимую черноту, словно окна в ад.

— Кто я такой! Что ж, я — это ты. Частичка тебя. Самая лучшая. Я — крошечка Ричарда Спека, Эда Гейна, Джона Уэйна Гейси и Теда Банди в тебе. Я — тысяча маленьких вспышек злобы и мимолетного раздражения, которые раздирают тебя каждый день, — на машину, которая выскочила перед тобой на дорогу, на мальчишку, который пролез впереди тебя в очереди в кино, на старого идиота с полной корзиной дешевых товаров, застрявшего перед тобой в турникете у кассы супермаркета. Я — камера хранения, где откладываются имена всех плоскогрудых, тощих, широкозадых кретинов, и старых зануд, и дерьмовых подонков с плоскими, словно пицца, физиономиями, которые вечно выпендриваются перед такими же, как они, и над которыми ты посмеялся, и на которых накопил обиду. Я — грязное удовольствие от брани, застарелая боль, самобичевание, тлеющие обиды, подавленная злоба и безнадежные, неосуществимые никогда мечты о мести. Я — ежедневная ложь и предательство в деловых отношениях, неутолимое желание общественных деятелей погубить чью-нибудь репутацию. Я — медленная кастрация и бесконечное унижение, связанное с институтом, именуемым семейной жизнью. Я — муж, что колотит жену, я — мать, что бросает ребенка в кипяток. Я — твои маленькие сыновья, что дерутся во время игр, твои дочери, трахнутые на заднем сиденье машины. Я — твоя ненависть к насильник) над детьми, и я — педераст, пристающий к твоему ребенку и к своему собственному ребенку. Я — презрение охранника к заключенным и отвращение заключенных охраннику, я — пинок каблуком, я — дубинка, я — нож. Я — кость в глотке политического диссидента, наживка из куска мяса, на которую он клюнул, скотские мыслишки, что щекочут ему гениталии. Ты поддерживаешь во мне жизнь, ты придаешь мне сил. Я — это ты.

— Ничуть не похоже, — возразил Билл, осторожненько подходя поближе и прикидывая, не удастся ли ему самому хоть чуть-чуть припугнуть Расалома. — А тот, кого ты ищешь, — на севере и готовится раздавить тебя!

Билл пригнулся, готовясь к прыжку, когда рука Расалома на груди Кэрол нерешительно дрогнула. Он вдруг насторожился.

— Нет! Он здесь! Он...

Он бросил Кэрол, вихрем промчался мимо Билла, держа путь в гостиную Лизл. Билл поспешил за ним, но споткнулся в дверях. И Расалом в нескольких шагах перед ним тоже замер, поджавшись, широко расставив ноги. Посреди гостиной стоял мистер Вейер, опираясь на палку.

Глаза их встретились.

— Неужели это ты? — хрипло произнес Расалом, а потом принялся кружить вокруг Вейера, как змеелов вокруг кобры. — Неужели это действительно ты, Глэкен?

Вейер ничего не сказал. Пока Расалом описывал возле него круг, он глядел прямо перед собой. Наконец они снова оказались лицом к лицу. Улыбка Расалома стала еще отвратительней, когда он выпрямился, башней вздымаясь над согбенной и слабой фигурой Вейера.

— Это все объясняет! — полушепотом вымолвил он. — С момента нового воплощения я предчувствовал, что этот мир мой. Мне нечего было тебя бояться. Но я не поверил своим предчувствиям. Ты обманом побил меня раньше, и я держался настороже. Оставался в тени, избегал всего, что привлекло бы ко мне внимание. — Улыбка его угасла. — И все зря! Десятки лет я копил силы для этой последней стычки — и все зря! Посмотри на себя! Ты стал стареть с тех самых пор, как вообразил, что убил меня в замке! Глэкен, великий воин, лучший представитель человечества, хранитель Света в борьбе с Тьмой, Разума в борьбе с Хаосом — теперь всего-навсего жалкий старик! Это просто великолепно!