Водопад грез - Виндж Джоан - Страница 86

Повсюду открывались ошеломляющие виды неба, словно было задумано так, чтобы каждый, кто входил сюда, часто глядел вверх и вспоминал. Куда бы я ни взглянул, небо везде было совершенно чистым и синим, как стены монастыря. Не видно было ни единого облачка. Когда ан лирр покинули Отчизну, они забрали с собой кровь этой земли, так же как их уход опустошил души людей.

Стоя, вглядываясь вверх, в это синее совершенство, во вселенную за ним, я думал о тех гидранах, которые покинули Убежище и облачных китов, устремившись к звездам, чтобы распространять дар и общину на расстояния в световые года. Я думал, есть ли какая-то связь между потерей контакта с ан лирр — потерей чего-то, настолько необходимого для их духовного самосознания, — и их отказом от бытия межзвездной цивилизацией…

«Мийа, — позвал я, и она обернулась, чтобы взглянуть на меня через мерцающую арку. — А если ан лирр вернутся в Отчизну?»

Она долго глядела на меня, я чувствовал, как она прокручивает этот вопрос снова и снова в своем мозгу, не находя ответа. Наконец она тряхнула головой и мысленно подозвала Джеби.

— Пора идти, — сказала она, и это было все, что она произнесла, перед тем как перенести нас обратно.

Мы занимались любовью, где только могли, зная, что для нас теперь не могло быть секретов и скрытых желаний, хотя часть меня постоянно была на страже, ограждая Мийю от моего прошлого — от темных вожделений, от черных страхов и ядовитых воспоминаний, спрятанных, подобно несущим смерть аномалиям в рифах мыслей нашего слияния. Потому что временами в жаре любви она кричала от боли, а не от удовольствия — от моей боли, когда мое наслаждение переливалось через невидимую глазу границу в страну ночи, где извращенность безымянного незнакомца ранила ее незащищенное сердце, словно шрапнелью.

И по мере того, как ночи проходили одна за другой, как становился ближе их неизбежный конец, как все теснее сближались мы, я чаще выпадал из мягкой безопасности наших снов и просыпался, уверенный, что я в другом месте и другом времени, весь в липком поту ночного кошмара. Приподнимаясь из ее объятий, я чувствовал, что она успокаивает меня как ребенка, и снова засыпал, не объяснив ей ничего, и видел непонимание в ее глазах.

Однажды ночью я уселся выпрямившись, как столб в бледном свете луны, и понял, что меня разбудила Мийа. Она лежала рядом со мной, тихие рыдания сотрясали ее тело, пальцы ее мертвой хваткой сомкнулись на одеялах, которые она прижимала ко рту, чтобы заглушить звук.

«Мийа», — я едва чувствовал ее в своем сознании, словно она пыталась приглушить и мысли. Но я увидел то, что видела она, — Джеби, себя, меня — образы, искаженные болью. Все мы мертвые — нет, хуже, — все мы живые, но каждый из нас одинок, и мы в руках легионеров. Я обнял ее, поняв наконец: когда я старался не показать ей свою тюрьму страха, она была заперта в соседней камере.

Я сидел в темноте, украшенной лунным светом, наблюдая за ней, наблюдая за Джеби, пока ко мне возвращался нормальный пульс. Я накрепко закрыл свой мозг, боясь прикоснуться к ним: я боялся прошлого, боялся будущего, боялся принести им боль. Боялся…

Наконец она взглянула на меня, и хотя из глаз ее все еще лились слезы, в них не было страха, и рука ее, протянутая ко мне, была тверда, как ее вера.

Тело мое бездумно расслабилось. Я опустил голову, не желая встречать ее взгляд, и натянул одежду. Я встал с циновки и вышел из комнаты.

Я двигался по темным коридорам монастыря, мечтая затеряться в лабиринте проходов, выйти в другое измерение и раствориться там.

Я поднял глаза, проходя мимо комнаты, которую видел почти каждый день и не замечал в ней ничего необычного. Но на этот раз лунный свет, легко пройдя через стену, осветил дверь, которую я раньше принимал просто за неровную поверхность стены.

Я повернул к колоннам у скрытого прохода. Коридор за дверью был не длиннее пяти метров. В конце его я увидел молитвенное возвышение, подобное тем, что встречались во Фриктауне, однако это располагалось под открытым небом, если не считать поля, защищающего от плохой погоды весь монастырь. И еще оно было особенным, спрятанным… линпод.

Я стоял на платформе, вглядываясь в ночь. Надо мной качались звезды в ночной черноте, лицо луны было покрыто чуть заметными тенями. Образы, которые я увидел в них, казалось, медленно меняются, неуловимо изменяя мое восприятие, и, наконец, начала меняться сама луна.

Я облокотился на низкую стенку, окружающую возвышение, полез в карман за губной гармошкой, которую я каким-то непостижимым образом умудрился пронести через все, что случилось со мной. Я приложил ее к губам и подул, прислушиваясь к хриплым протяжным звукам, которые я так давно не извлекал из нее. У меня всегда получались одни и те же звуки, так что любая мелодия, которую я пытался сыграть, получалась отрывочной. Я разочарованно опустил гармошку, словно какая-то отдельная часть моего мозга, управляющая музыкой и настроением, ожидала, что мои попытки сыграть мелодию будут успешнее.

«Ты должен стать частью ее. — Голос Мийи наполнил мой мозг, когда она появилась на платформе рядом со мной. Я почувствовал, что она начала что-то говорить и внезапно остановилась — поняла, где мы находимся. — Линпод», — подумала она, оглядываясь на меня. Ночь отражалась в ее глазах. Губы ее задрожали. Она перевела взгляд на луну, и на долгое время ее чувства оставались закрытыми для меня.

Наконец она осторожно обратилась ко мне:

«Чтобы творить музыку, с любым инструментом надо… быть намастэ».

«Часть инструмента не сохранилась, утрачена». — Я протянул Мийе гармошку, открыв ей лишь некоторые свои мысли, заслоняя темной пеленой все остальные.

— Тогда играй сам, — сказала она. Что-то появилось в ее руке: флейта, которой приветствуют ан лирр. Она пробежала по ней пальцами. В восходящем звукоряде были пропуски, но когда она начала играть, недостающие ноты все равно звучали.

«Как? — спросил я — Это твой дар?»

Мийа покачала головой. Сыграла мелодию медленнее, чтобы я мог заметить, как ее пальцы не совсем прикрывали отверстия флейты, как она изменяла дыхание, чтобы изменялась мелодия, заставляя флейту играть так, как ей хотелось.

Я поднял свою гармошку к губам и подул в нее, скользнул пальцами по отверстиям, и звук их менялся — звучали ноты, которые раньше не получались. У меня перехватило горло, и я медленно опустил инструмент, не в силах продолжать. Я любовался холодным сверканием серебристой металлической поверхности гармошки, покоящейся в моей руке. В конце концов я снова опустил ее в карман куртки и посмотрел вверх: что-то потянуло туда мои мысли, мои глаза, подобно магниту…

«Мийа».

Она поцеловала меня, впиваясь пальцами в мою спину, прижимаясь ко мне, словно могла раствориться в моем теле и сделать нас одним целым — удваивая нашу силу, чтобы ничто и никогда не могло повредить нам или встать между нами.

Но даже целуясь, сливаясь сердцами и мыслями под взглядами бесчисленных звезд, я знал, что мы не молились.

Потому что я знал, как устроена эта вселенная, — живым не выходит никто.