Великий Эллипс - Вольски Пола - Страница 106

— Ненавижу их. Они — злобные идиоты.

— Полностью с тобой согласен, но негодование не исправит положения. Только здоровье расстроит.

— Спасибо, доктор в'Ализанте. Как ты думаешь, сколько мы уже здесь потеряли времени?

— Не знаю, но думаю, что сейчас вторая половина дня, значит — около суток мы уже здесь.

— Сутки потеряны, это невозможно, я не переживу! Это энорвийское вонючее дурачье разрушает все наши планы! Так мы проиграем, и только по их вине! О, я готова задушить кого-нибудь!

Парочка забулдыг, слышавших ее выступление, засвистела и заулюлюкала.

— Лизелл, пожалуйста, успокойся, — устало попросил Гирайз. — Если тебе безразлично твое собственное здоровье, то пожалей хотя бы мое. У меня от этого начинает голова болеть.

— О, извини, — она немного подумала. — Правда, прости меня. Я, должно быть, страшно испортила тебе жизнь.

— Не приписывай себе заслуги энорвийской полиции.

— Да, пользы от меня мало. Я постараюсь быть более терпеливой, я постараюсь быть тихой и спокойной. Это очень трудно, но я постараюсь.

— Интересно.

— Что?

— Я никогда не слышал от тебя таких слов и даже не думал, что ты можешь такое произнести. Ты намного изменилась за эти годы.

— Надеюсь, не в худшую сторону.

— Вовсе нет.

— Да, могу себе представить, каким чудовищем я была.

— О, ты была очаровательным чудовищем.

— А-а, — она не могла понять, то ли это комплимент, то ли оскорбление. — Ты знаешь, ты тоже изменился. Гирайз в'Ализанте, которого я знала шесть лет назад, никогда бы не стал утруждать себя, а тем более рисковать своей свободой ради какого-то сбежавшего рабочего.

— Утруждать себя? Я просто был твоим переводчиком, не более того.

— Гораздо более того, — она благоразумно понизила голос.

— Ты спас того несчастного туземца. Без тебя ему бы не удалось убежать. Я видела, как ты сделал подножку констеблю, и я знаю, что ты сделал это специально.

— Констеблю? — Гирайз пожал плечами. — Он просто очень неуклюжий малый, это действительно было недоразумение. Я, насколько тебе известно, консервативный приверженец традиций и никогда осознанно не нарушал закон.

— Это, конечно, так. Но время идет, и я начинаю понимать, чем же на самом деле является ваша консервативная светлость.

Она сдержала слово. Она старалась быть терпеливой, старалась быть тихой и спокойной. Медленно ползло время. От духоты некуда было деться, пьяные пели песни и блевали, мухи летали тучами, но она молча сносила все эти ужасы. Некоторое время она лежала с закрытыми глазами на своем лежаке, надеясь найти облегчение во сне, но мухи жужжали и кусали влажную плоть, неизвестные бескрылые насекомые упивались ее кровью, а в голове роились беспокойные мысли, и сон не приходил. Поднявшись на ноги, она принялась расхаживать по замкнутому пространству своей клетки, но физическая активность только распаляла умственную деятельность. У нее перед глазами стояли ее соперники, которые изо всех сил спешат к Авескии. Она не могла переносить такую несправедливость. Возмущение, разочарование и растущее отчаяние жгли ее каленым железом.

Разговор с Гирайзом помог бы освежить и прочистить мозги, но ему каким-то образом удалось уснуть, и она не хотела его беспокоить. Говорить с пьянью она не желала.

Время, казалось, остановилось, хотя в реальном мире — в том, что простирался — время шло, и там, наверное, уже наступил вечер, поскольку в безвременье появился караульный и начал раздавать арестантам ужин — кусок хлеба и воду. Вначале он обошел мужчин, а в последнюю очередь подошел к клетке, в которой сидела Лизелл, остановился и с близкого расстояния принялся внимательно и неспешно ее разглядывать.

Караульный был среднего роста, с незапоминающейся внешностью: круглое загорелое лицо, густые черные волосы, торчащие во все стороны упругими кольцами. Очевидно, он не верил в благотворное воздействие воды и мыла — даже в царящем в камере участка зловонии мерзкий запах его тела бил в нос.

— Пожалуйста, сэр, — Лизелл обратилась к нему по-грейслендски, без особой надежды на успех, — будьте так любезны, скажите, который сейчас час?

— Шесть, — к ее удивлению ответил караульный.

— Будьте добры, позвольте нам, пожалуйста, поговорить с капитаном.

— Капитан вернется послезавтра. А может, послепослезавтра.

Он обдал ее своим отвратительным дыханием, и она едва не попятилась назад.

— Сегодня не поступило заявлений об украденных деньгах? — спросила она.

— Нет еще.

— И не поступит, потому что и деньги, и паспорта действительно наши. Мы невиновны, мы ничего плохого не сделали. — Его лицо не изменилось, и она поспешно добавила: — Нас задержали по недоразумению. Мы очень просим дать нам возможность доказать это.

Он пожал плечами, кинул ей через сетку ломоть хлеба и скомандовал:

— Кружку давай.

Она нагнулась, чтобы подать ему жестяную посудину, а он следил за каждым ее движением. Она протянула через сетку кружку, и он наполнил ее из бутыли с длинным горлышком. После чего остался спокойно стоять, в упор рассматривая ее.

— Мы не воры, потому что ни у кого ничего не украли, — продолжала убеждать Лизелл. — Мы просим о справедливости, вот и все.

Еще какое-то время он не спускал с нее глаз, затем молча повернулся и ушел.

Лизелл сделала маленький глоточек из жестяной кружки. Вода была теплой и явно кишела микробами. Она боялась ко всему прочему подхватить какую-нибудь кишечную инфекцию, но банальная жажда победила благоразумные меры предосторожности. Она немного смочила водой рот, затем отставила кружку в сторону и подняла с грязного пола хлеб. Ломоть был сырой и местами покрытый зеленой плесенью. Она сморщилась и едва сдержалась, чтобы тут же не выбросить ломоть обратно из клетки. Когда невозможно будет терпеть голод, она съест свой ужин — сырой, плесневелый хлеб.

Она положила хлеб рядом с водой и снова растянулась на лежаке. Надежда уснуть была слабой. Мухи все так же надоедали, а мысли не умещались в голове. Они хаотично скакали, наперегонки с ними скакали кровососущие паразиты, ей было жалко себя до слез, и неожиданно, к ее ужасу, горячие слезы обожгли лицо. Только не здесь, только не сейчас, когда она лежит на виду у караульных, пьянчуг и, что хуже всего, на глазах у Гирайза. Она не хотела, чтобы он видел ее плачущей, она не хотела, чтобы ее слезы хоть кто-нибудь увидел, и в особенности он. Но слезы струились, не подчиняясь ее воле, стекали по вискам и запутывались в волосах. Лицо сморщилось, и резкий, непроизвольный всхлип выдал сдерживаемые рыдания.

Отвернувшись к стене, она руками закрыла лицо. Слезы лились неудержимым потоком, но она плакала беззвучно. Наконец буря эмоций улеглась, оставив на поверхности распухший нос и боль в голове. Нос сопел, и, немного стыдясь себя, она украдкой вытерла его рукавом. Она не осмеливалась поднять голову и посмотреть через плечо. Даже если ее грехопадение заметили, даже если за ней наблюдают, она не желает об этом знать.

Голова горела и была такой тяжелой, что не поднять. Бурные беззвучные рыдания утомили ее. Она закрыла распухшие веки и вскоре уснула, несмотря на духоту, вонь и клопов.

Она не поняла, что разбудило ее — звук ли шагов возле клетки, чужой ли пристальный взгляд. Неожиданно ее глаза широко распахнулись. Она знала, где находится, и инстинкт подсказал ей, что она проспала несколько часов. Она также знала, не поворачиваясь, что кто-то стоит у входа в ее клетку и заглядывает внутрь, и знакомый едкий запах выдал неизвестного. Она лежала тихо, рассматривая стену. На камень отсветом ложился слабый желтоватый свет, из чего она заключила, что одиноко свисающая с потолка лампочка освещает камеру. Она слышала жужжание ночных насекомых, заливистый храп пьяных из соседней клетки и еще что-то. Вонючий ночной караульный стоял за ее спиной на расстоянии каких-нибудь пяти-шести футов и молча взглядом сверлил ей спину. Может быть, он подумает, что она крепко спит, ему надоест просто так пялиться, и он уйдет.