Ларт Многодобрый - Плахотникова Елена - Страница 50

Вот и этот, в темном, одной породы с тем Олегом. А наш мир или другой – один хрен. У снайпера и пианиста есть кой-чего общее – чуткие пальцы. Это еще одна из загадок Саида.

Потом я увидел лицо длинного и выпал в осадок. Без химической реакции.

Серые губы. Бледная кожа. О такой можно сказать: «Бэлый-бэлый, аж сыный…» Правда, о волосах это говорят, ну да ладно. Волосы, кстати, у него черные. Радикально. И брови такие же. Как углем нарисованные. А глаза светлые. То ли бледно-бледно-голубые, то ли светло-светло-серые. Такое вот лицо. И выражение соответствующее. Типа о чем мне с вами, живыми, говорить; не доставайте меня и доживете до утра.

Потом он посмотрел на меня. Не сквозь меня, как всех созерцал, а в глаза заглянул. И лицо у него вдруг стало такое, будто знал он меня, да только имя позабыл. И срочно вспомнить надо. А то ведь я развернуться могу и уйти. Потому как не он мне нужен, а я ему. И нужен очень.

Такая вот фигня мне почудилась, пока мы глазели друг на друга. С расстояния в полдвора.

Потом я вспомнил про Меченого и отвернулся.

Тот как раз упал и катился к ногам юркого. Табуретка и чего-то еще летели к открытым воротам. А в них бледный парниша стоит. С задумчиво-обалделым видом в обнимку.

Первый «снаряд» он взял, похоже, на автомате. Работа у длинного такая – босса защищать. Вот он и защитил. Махнул рукой и оружие юркого справа от ворот впечаталось. А не слева, куда направлялось. Но о себе длинный забыл. Глянул на меня, и от второго «снаряда» уклоняться не стал. Табуретка ему в плечо и въехала. Звук получился такой, словно дерево с деревом столкнулось.

Меня сквозняком на средину вынесло. Не заметил, как и выбрался из-за стола. Меченый юркого завалил и шею ему пометил. Мечом. Убил типа. Мелкая царапина. Такие через полчаса заживают, если ничего не делать.

Амбал стал и не двигается. Как замороженный. Ну Меченый прыгнул к нему – и кулаком! В середину корпуса!

Зря это он, пожалел бы кулак. На такого с кувалдой выходить надо.

Амбал уклоняться не стал. Принял удар и не пикнул. А потом грохнулся так, что кружки на столах подпрыгнули.

И только тут до меня дошло, какая тишина на аукционе. До Меченого тоже, кажется, дошло. Или он почуял чего-то за спиной. И стал оборачиваться. А заметил зрителя у ворот и остановился. Так и замер, недоповернутым. Похоже, и дышать перестал. Лицо у него еще бледнее, чем у светлоглазого, сделалось.

Долго это рассказывать, еще дольше записывать, а произошло все быстро. В пять секунд, наверное, уложилось. Тот, в желто-красном, еще и за кружку не заплатил, а меня уже несло к воротам. И боль длинного я чувствовал так, словно это мне плечо выбили, не ему. Возле Меченого я тормознул. Морда у него была такая, что мертвые живее выглядят. А глаза… никакие они стали. Ни мысли, ни желания, ни жизни. Не мог я пройти мимо него такого. Взял за плечо, тряхнул.

– Забирай свою бабу. Ты победил. Слышишь?

Он мотнул головой, а с места не сдвинулся. Пришлось развернуть его и толкнуть в спину. Пошел. Но как будто не на своих. Не знаю, может, погладили его по кумполу, пока я на бледного вьюношу пялился.

Только подумал о нем, и опять на меня боль накатила.

Ну люблю я свою работу и делать ее умею со знаком совести, и бабло за нее получал всегда реальное. Но никогда меня не тянуло к больному, как нарика к косяку. А тут мчался, как на крыльях. И мысль колотилась: «Не пустят – повбываю. Всех!»

Оказалось, всех не надо. Только одного. Вернее, одну. Напарницу длинного. Его сестру-двойняшку. Похожи они – не сразу и отличишь. Словно Бог мужика начал лепить, а в последний момент передумал, и внес в исходную модель пару изменений. Неплохо получилось. Красиво. Может быть. Но это для тех, кому бабу госпожой нравится называть. И чтоб она в коже да с плеткой была. Эта как раз из породы тех, что с плеткой. В кружавчиках-пеньюарчиках я ее не представляю.

А еще у меня просто пальцы зудели прощупать руку пациента. Ну не гнутся так суставы у нормального человека. И мышцы такую нагрузку выдерживать не могут. Изучал я в свое время анатомию. И не по диагонали, как некоторые, а в полном объеме. И со всем прилежанием. И анатомичку десятой дорогой не обходил. Сколько я там трупов почикал – не сосчитать! Так что соображаю, что к чему. А тут смотрю – и глазам своим не верю. «Не может, не должно», а есть. Глаза видят, а мозги принять отказываются. Мол, глюки все это, обман здрения, руками щупать надо!

Такую вот истерику устроили мои мозги, будь они неладны!

Руками, говорите? Ладно, дойду, пощупаю. А если мне голову потом оторвут, вам же хуже. Мозгам, в смысле.

Не оторвали.

Не знаю, как я убедил сестренку бледноглазого. И чего бы делать стал, если б остановить меня она захотела. Но сказал: «Я врач! Ему нужна помощь!» – и прошел сквозь нее. Ну почти «сквозь». В последний момент «сестренка» отступила. Пациент чего-то буркнул ей. То ли согласился со мной, то ли еще чего. И на табуретку сел. Та рядом валялась. На боку. А он только ногой шевельнул, и она сразу на ножки стала. Садись, мол, дорогой, устраивайся поудобнее. Вот он и сел. Спиной к стене. Аккурат под оружием юркого. Только теперь я рассмотрел его. Оружие, в смысле. Пальцы одним делом заняты, глаза – другим. Так даже лучше получается. У меня, по крайней мере.

В каменной стене торчал шар. С мой кулак величиной. Шипы еще у него были и ручка. А между нею и самим шаром крепился ремень. С проволокой вместе он был сплетен, вот и блестел, как цепь. Короче, оружие многопланового действия. Можно по близкой цели постучать, а можно и в полет отправить. И угадай, Лёха, с трех раз, как будет тому, кто не пригнулся?

Кость легко встала на место. Словно не впервой выходит из суставной сумки. Не знаю, как можно было выбить этот сустав. В смысле, только выбить. Удар же был такой, что раскрошиться кость могла. Похоже, тут не только мебель делают с офигенным запасом прочности, но и людей такими же клепают. Некоторых.

Пока я вправлял плечо, длинный, кажется, и не дышал. Будто прислушивался к чему-то. «Сестренка» его рядом стояла. Спокойно, как неживая.

Тогда я еще не знал, что хороший телохранитель так целый день простоять может. И минут через пять его замечать перестанут. А через десять – посчитают за предмет обстановки. Так это хороший. А высококлассный уже через пару минут становится незаметным. И никаких колдовских штучек вроде невидимости или отвода глаз. Только мастерство и опыт.

Все это мне Ранул ближе к ночи рассказал. И в другой обстановке.

А во дворе я закончил свое дело, посоветовал пациенту беречься и ушел с аукциона. Надоело это действо. Еще и пялились на меня все, словно я вторую голову себе отрастил. Не люблю такое внимание. Будто мишень на спину навесили, и не знаешь, сколько снайперов ее видят. Да и ужинать давно пора. После работы меня всегда на жор пробивает.

Стучат – откройте дверь? Ага, как же. К тому, кто это придумал, стучали раз в год, да и то в високосный. А тут всем открывать, здоровья не хватит. И неизвестно еще, кто там, за дверью. Не в сказке живем, понятное дело. Это там мир становится лучше с каждым днем. Не скажу, что меня очень уж тянет в ту сказку. «Нас и здесь неплохо кормят», – как говорил толстый кот одному блудному попугаю.

К чему весь этот базар? К тому, что незваные гости не всегда в кайф. Тем более когда хозяин жрать хочет. А ньюлт с моей порцией где-то запропастился. Знал бы я, что так долго ждать придется, поел бы внизу. Но очень уж пялился на меня один бледный вьюноша своими белыми глазами. А такое повышенное внимание я только от женщин терплю. Приятной, как говорится, наружности. Я ведь не Витька. Это для него каждый незнакомец типа новой жратвы. И «в жизни надо попробовать все, хоть один раз» – это не мой девиз. Обойдусь. Мне достоверно о группе сексменьшинств писать не надо.

Короче, пока бледный со своей двойняшкой болтал, я наверх поднялся. Выпить и закусить в номере не возбраняется. Особенно мне.