Славянский стилет (СИ) - Врангель Данила Олегович - Страница 133

– Все, – проговорил Ахмед. – Слава Аллаху!

Выбежал бородатый земляк резидента, толстый как продавец булочных изделий, алжирец по имени Валаам.

– Валаам, – на английском языке сказал ему Ахмед. – Приготовь шесть комнат, и мы ждем обед. – Тот низко поклонился и убежал. Кроме него в доме была женщина валаамовых лет – его жена. Они стали бегать по даче и обустраивать все необходимое для неожиданных гостей.

– Где мы? – спросил негр у Ахмеда.

– Это моя дача, но она не зарегистрирована. Про нее никто не знает. Хозяин – Валаам. Он продавец булок и лепешек. У него небольшая пекарня в Дарницком районе. Работают одни армяне. Здесь мы в надежном месте. Успокойся.

Все вышли из «Мерседеса». Аттара увели в спальню. Резидент подошел к машине, подозвав Мойшу, и открыл багажник. Там лежал мотоциклист. Шлем валялся в стороне. Это была женщина. Темная брюнетка с пронзительными глазами с ненавистью смотрела на Мойшу.

– Что смотришь, сука? – по-русски сказал негр и взял ее рукой за лицо. – Я из тебя медленно буду делать винегрет, помни об этом.

Киллершу выволокли из машины, и китаец связал ей руки за спиной. Леся подошла к брюнетке. Посмотрела ей в лицо. И кулаком, изо всей силы, ударила по челюсти, разбив губу.

– Ты мне за это ответишь, – показала на свою перебинтованную руку.

– Леся, спокойно, спокойно. Мы с ней еще будем говорить, – стал успокаивать секретаря иссушенный араб.

Десять ноль-ноль.

Глава 42

– Слушай, а Хемингуэй или Фитцджеральд написали бы хоть строчку, если бы не пили? – спросил Димедрол у Седого, который недавно отказался от спиртного.

– Не доставай.

– А Александр Македонский завоевал бы Египет и Индию, если бы был закодированным? – не унимался начитанный собеседник.

– Слушай, Дима. Алкоголь – это депрессант. Ты понял, что это такое?

– А-а-а! Депрессант! И сколько же ты, извини, выпил этого депрессанта? Пока не впал в депрессию.

– Ванну. Нет. Две.

– Вот видишь, а ты говоришь – депрессант. Да ты ведро воды выпей – и увидишь, какая случится депрессия.

– Переключайся на пиво, как я пытаюсь, – вставил слово Моня. – Его можно ведрами пить и, говорят, ничего! Немцы только так и делают. Помнишь, неделю назад, какие морды нам в баре попались? Наверное, одно пиво – и ведрами. Оттого и морды такие.

Седой резко остановил «Шевроле», в котором все трое ехали.

– Слушайте. Еще слово о водке – и я поворачиваю обратно.

– Вот это код! – восхищенно-издевательски воскликнул Дмитрий. Замахал руками. – Молчу, молчу… – Машина снова поехала вперед.

Дима Димедрол, он же Дмитрий Донцов, ехал продавать свой раритетный византийский кинжал. После такого скандала и такой засветки его сокровища, – драки в баре с иностранцами, – он решил избавиться от семейной реликвии, которую в наследство ему оставил дед.

Тот же, в свою очередь, приобрел его, атакуя Берлин на Т-34, в качестве командира танка в составе танкового полка. Будучи же парнем от природы фартовым, смерти не боялся и гнал свою бронированную машину впереди всех кроя матом ихнюю мать, и тактическими командами умудрялся своему экипажу прокладывать верную тропу на поле боя, уворачиваясь от 120-миллиметрового калибра «Тигров» и поджигая их своей пушкой выстрелами в упор. Но это всё былое.

Подминая под себя на подступах к Берлину небольшой городок Нойенхаген, и выпуская снаряды со шрапнелью по пехоте немцев каждые десять секунд, танк Димедролова деда оторвался далеко от своих основных сил и продолжал воевать сам, не заметив отставшего батальона. Наконец, выскочив на небольшую площадь, которая была пустынна как поверхность Луны, он остановился, хищно вращая башней со зловещим раскаленным орудием. «Але, Але, Звезда. Я Кобра, как слышно, прием» – «Шшшшшшш…». «Але, Звезда, я Кобра. Мы в квадрате 26, жду указаний. Прием» – «Шшшшшшш…».

Отступающие немцы давно уже скрылись на противоположном конце города. Местные жители сидели в подвалах и молились, чтобы не умереть от пыток русских дьяволов. И есть тут маленькая деталь. С другой стороны к Берлину подбирались американцы. А вот в этом-то и есть вся причина, по которой Димедрол ехал в «Шевроле». Но вернемся в Нойенхаген.

Из наполовину разрушенного костела вышел местный священник и медленно, волоча ноги, пошел через площадь к танку. Танкисты глядели на него. Он глядел на танк. Подошел и стал не громко говорить, говорить, говорить… Господи, да заткнись ты! Данила Донцов (дед Димедрола) открыл люк. Спросил: «Чего тебе, поп?» – «Шпрехен зю дойч?» – «Нет, не дойч. Говори, как можешь». Священник протянул командиру танка сверток. Тот развернул тряпку и увидел старинный кинжал и кусок кожи с непонятными каракулями. «Санкта рес нулиус, санкта рес нулиус (святая вещь, не принадлежащая никому)», – все повторял германский поп. Стал показывать руками на небо, потом на Димедролова деда, крестить его и говорить, говорить, говорить…

– Данила, – послышался из танка голос механика-водителя. – Да гони ты его прочь. Уже голова болит. Дед и прогнал. Но кинжал привез домой, в Киев. Долго искал переводчика, чтобы перевести на русский язык каракули с куска кожи. Нашел. Кое-как перевели, язык был очень редкий, да выпили еще хорошо, и дед перевод забыл. Но одно запомнил. Клинок из Византии и у кого эта вещь находиться – тому в жизни вечный фарт! Вот так все просто. И вспомнил сразу, что до Берлина дошел и взял его без малейшей царапины на танке, хоть наших, русских, там полегло очень немало. Особенно танкистов. Дед же, без единого ранения, весь до пят в орденах и медалях, вернулся домой, к жене. А она – жива здорова!

Деда Димедрол сильно уважал, и у него никогда даже мысли не возникало продать византийский клинок. Хотя догадывался, какая ему цена. Но вот опять вмешались те же немцы. Приехали за клинком спустя много десятилетий. Это же надо! Побоялся Дима, что конфискуют вещь. Слишком много шума возникло вокруг нее. А конфискуют, – обратно уже не отсудишь, он это понимал. И решил продать поделку. Тем более, не наша, не православная, – успокаивал себя. И успокоил.

Клиента искал Седой. И тоже нашел. У Седого связи обширные, есть и на самом верху, ему верить можно. И ехал Дима в «Шевроле» совершенно спокойный, рассчитывая на плюсовой торг. Кинжал был с ним, привязан к спине. Моню взяли как боксера, для общего вида. Вот это и есть предисловие к последующим событиям.

А начались они с остановки «Шевроле» дорожным патрулем сразу возле Рыбальского моста через Днепр.

– Стой, ребята, – шевельнул автоматом омоновец. – Куда едем?

– Да, собственно.… К теще. На блины. Срочно вызвала на воскресный завтрак, – сказал меланхолично Седой.

– Давай документы.

Взял водительские права, прочитал: «Суворов Владимир Иванович». Вгляделся в Седого, сравнивая с фотографией.

– Ваши документы, – обратился к Димедролу и Моне.

– А мы при чем? – удивился Дима.

– Я не понял, что, нет документов? – угрожающе сузил глаза милиционер.

– Да есть, есть. Пожалуйста… – Донцов взял свой паспорт, паспорт Мони и передал водителю. Тот протянул их патрулю.

Открыл, прочитал вслух: «Донцов Дмитрий Данилович. Вы?»

– Я, я, а кто же еще?

«Маринин Александр Сергеевич. Вы?»

– Я, – сказал Моня, глядя на омоновца.

«Сидите все на месте». И ушел со всеми документами в стоявший у обочины милицейский «Опель».

– Чего это он? – спросил Моня, начиная волноваться.

– Успокойся, – проговорил Седой. – Гоняют по компьютеру.

– Смотри, а там что-то горит, – сказал Димедрол и указал вперед.

– Горит, горит, – подтвердил Седой. – Каждое воскресенье церкви звонят, и что-то горит.

Вернулся омоновец и отдал документы.

– Разворачивайтесь. Дорога перекрыта.

– А что случилось, шеф?

– Давай, давай. – И пошел прочь, ухватившись за свой автомат.