Прикрой, атакую! В атаке — «Меч» - Якименко Антон Дмитриевич - Страница 60

Из полета на разведку не вернулся лейтенант Иванов. Это случилось в один из первых мартовских дней и в тот час, когда стало известно о том, что ему, Василию Митрофановичу Иванову, присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Он только взлетел, как мне передали об этом из штаба дивизии. Я хотел сообщить Иванову по радио, поздравить его, но, подумав, решил, что лучше потом, после полета. Зачем лишать человека радости первых минут, когда друзья обнимают, поздравляют, желают дальнейших успехов и всего самого лучшего, когда полет на разведку с его рис— ком, опасностью уже позади и ничто не мешает проявлению чувств.

Облачность была очень низкой, пятьдесят— семьдесят метров. Летая над самой землей, Иванов и ведомый летчик Сорокин обнаружили единственный в этом районе вражеский аэродром, где садились немецкие транспортные самолеты Ю-52, снабжавшие окруженную группировку по воздуху. Затем, осмотрев район окружения, установив основные места концентрации вражеских войск, летчики взяли курс на свою территорию. В момент перелета линии фронта их обстреляли из крупнокалиберных пулеметов и поразили самолет Иванова. Сорокин видел, как летчик повел его на посадку, приземлился на поле. Вернувшись на свой аэродром, доложил результаты разведки, сказал, что Иванов, вероятно, скоро приедет.

Опять лечу на По— 2. Мне надо найти самолет Иванова, узнать, что случилось с пилотом. Вот уже трое суток, как он не пришел из разведки, двое суток ищем его, и ничего пока не известно. Мы были уверены, что он возвратится в первый же день, ждали с часу на час на попутной машине, думали, что если его что-то и задержит, так это распутица.

«Вот ведь не повезло человеку, — думаю я, — в такой день и такая неудача».

Опытный летчик, смелый воздушный боец — и вдруг сражен огнем пулемета с земли.

А Иванов действительно опытный летчик. Счет лично сбитых фашистских машин он открыл еще на Калининском фронте, в начале сорок второго года. Теперь этот счет достиг цифры шестнадцать. Кроме того, пять самолетов сбито в группе с товарищами. Одним из первых Иванов освоил полеты на малых высотах. А это непросто — летать у самой земли. И не просто летать, но и драться, сбивать самолеты противника. Иванов прекрасный разведчик — хитрый, зоркий, тактически грамотный. Трудно сказать, кто из них лучше, опытнее, — он или Лева Воскресенский. Скажу только одно: оба моя опора.

Под крылом самолета По-2 неторопливо плывут деревушки, небольшие голые рощицы, дороги. На них — техника. Разбитая, застрявшая в непролазной грязи, сброшенная в кюветы. Впереди, вон за той деревушкой, лежит широкое поле, на нем — самолет Иванова. Так объяснил мне Субботин.

Проходит три-четыре минуты. Вот деревушка и вот оно, поле. Делаю круг, второй. Нет, самолета не видно. Третий, четвертый… Собственно, что тут крутиться? Если машины нет, она не появится. Значит, Субботин ошибся, неправильно определил место посадки. А может, правильно, но машина сгорела. Попало в нее снарядом, и все. А вторым разметало остатки. Чему удивляться, если все поле в воронках.

Лучше всего, пожалуй, если я сяду возле деревни и спрошу у местных жителей. Возможно, что-нибудь и расскажут. Самолет не иголка, и не каждый день рядом с этой деревней садились подбитые летчики.

Делаю круг. Выбираю относительно ровное место, сажусь. Все хорошо: костыль на месте, шасси в порядке, винт не поломан. А то, что машину мотало по ямам, — не важно, не в счет.

Через минуту у машины появляются люди: прежде всего ребята, за ними и взрослые. Худые, голодные, в старой рваной одежде, а в глазах — радость: свои прилетели, с красными звездами. Поясняю суть дела.

— Идите в медпункт, — говорят, — он там.

Это здесь же, в деревне. Иду. Рядом — ребята. Расспрашивают, рассказывают, а мне не до них, меня беспокоит мысль: что с Ивановым. Теперь уже ясно, что ранен, но как — легко, тяжело, смертельно?

Прихожу на медпункт, меня встречает старший лейтенант, женщина-врач, говорит, что летчику сделала операцию и теперь он в соседнем доме.

Иванов лежал на соломе. Длинное, худое лицо его стало еще худее, приобрело землистый оттенок. В глазах боль и отчаяние. Кажется, он не сразу меня узнал. Узнав, улыбнулся грустно и вымученно. Я поздравил его со званием Героя, он опять улыбнулся и тихо сказал:

— Спасибо. А я, товарищ командир, отлетался. Лежу без ноги…

После посадки его подобрали наши солдаты. Ранение оказалось легким, и летчика, вместо того чтобы отправить в медпункт, принесли в деревенскую избу, в надежде, что медпункт прибудет сюда же с часу на час. Солдаты ушли, бой, было утихший, разгорелся вновь, и раненый остался без медицинской помощи. Так прошло трое суток, и когда медпункт прибыл в деревню, ногу спасти было уже невозможно.

— Товарищ командир, — устало просит меня Иванов, — не оставляйте меня, заберите с собой…

— А как же иначе? Возьму, — говорю я Василию, — отвезу тебя в госпиталь. Оттуда снова вернешься в полк, будешь работать, служить. Будешь вместе со всеми.

Иванов благодарно кивает, устало закрывает глаза.

Операция по разгрому Корсунь-Шевченковской группировки противника подходила к концу. Трое суток я пробыл на наблюдательном пункте генерала И.М. Манагарова, командующего 53-й армией, в районе Звенигородки, командовал истребителями, прикрывающими боевые порядки наших наземных войск. Теперь они уходят вперед, и нам, авиаторам, уже несподручно будет их прикрывать.

— Летите в полк, командир, — говорит генерал, — поднимайте его и за нами вдогонку.

Взлетаю. Разворот по курсу девяносто. С этим курсом я пройду до развилки дорог, затем довернусь на тридцать градусов влево, пройду еще четыре минуты, и я — на аэродроме Екатериновки. Всего тридцать минут.

Что такое тридцать минут полета на Яке? Это стремительный взлет: сумасшедший полет к линии фронта, когда все твое существо пронизано мыслью: «Не опоздать! Упредить удар бомбовозов по нашим войскам», это воздушный бой — схватка огня, металла, гнева, стремительный (потому что на исходе горючее и кончились боеприпасы) полет на свою территорию; посадка с ходу, с выпуском шасси у самой земли.