Ратоборцы - Воронова Влада - Страница 29

— Да, — глухо ответил Славян. — Так… будет правильно, — тяжело, с запинкой выговорил он. Волна его волчьей тоски и холодного стального одиночества окатила Терезу с головы до ног. — И давай не будем прощаться.

— Давай, — согласилась вампирка. — Это возвратка, — показала она перстень с изумрудом. — Из любой точки Магички или Срединницы вернёт меня в приёмную Дома Советов Латирисы. Такая страховка есть у всех управленцев. Отвернись.

Славян повернулся к ней спиной. Пахнуло сладковато-пряным ветром внесторонья. «Так вот на что зацеплена возвратка, — подумал он. — Можно было догадаться». Плохо-то как. Грудь словно чугунным обручем стянуло — тяжёлым и холодным. Славян попытался вздохнуть поглубже. Получилось. Сначала судорожно, потом дыхание выровнялось, обруч исчез.

Тереза, белокрылая сказка. Всё правильно сделал, а на душе паршиво так, что хуже некуда. Даже не паршиво, черт бы с ними, с кручиной и болью, пустота гораздо хуже. Его вечная пустота.

Хотелось вернуться в Техно-Париж, бездумно бродить по шумным многолюдным улицам, провонявшим бензином и суетой. Печалям в мегаполисе не место, они вмиг разлетятся на клочки и сгорят в рекламных огнях и бензиновых выхлопах. А потом в Лувр, заткнуть уши плеером и бродить меж картин, пока не заполниться их совершено особенной, ни на что не похожей мягкой силой пустота в груди.

Но это всё потом. Воскресенье — день длинный. Сначала надо посмотреть подарок.

В хелефайских долинах вечное лето. Человеки завидуют, а другие волшебные расы презрительно фыркают — такую прорву магии потратить на никчёмный форс. Но хелефайи слишком любят зелень листвы, нежность трав и задорную пестроту цветов, чтобы довольствоваться ими только четыре-пять месяцев в году. Поэтому в долинах вечная макушка лета, вечный Иванов день. Дариэль уже успел позабыть как прекрасно долинное лето — мягкое, ласковое, пронизанное ярким, но не обжигающим солнцем.

Сменить опостылевшую человеческую одежду на свободную рубаху до пят — с длинными рукавами и воротником-стойкой, из тонкого батиста, бледно-желтую как цветок хелефайской яблони. Надеть светло-коричневую шёлковую мантию — свободную, складчатую, с широким рукавами, длинным рядом пуговиц и большим отложным воротником.

Почувствовать босыми ногами траву и землю, теплую глиняную брусчатку дорожек и гладкое, тщательно отполированное дерево мостов. Обувь хелефайи надевают, только если выходят за пределы долины. Возле порога каждого дома есть теплый фонтанчик — ноги ополоснуть, и сушильный камень.

Вместо шума и грохота человеческого города слушать щебетание птиц, журчание ручьев, шелест листвы.

На этом удовольствие от возвращения и закончилось.

Церемония отречения оставила после себя только глухую усталость и пустоту. Ни злости, ни обиды на Миратвена не было, но ни пожалеть, ни снять вину с бывшего владыки Дариэль не мог, слишком много пережил во время изгнания, слишком охотно поверил Миратвен в его виновность, слишком легко осудил.

К омертвелой пустоте прибавилось ощущение полной бессмысленности происходящего: обвинение, изгнание, оправдание, возвращение. Дариэля кружило как щепку в водовороте, швыряло во все стороны, и он ничего не мог поделать.

Хорошо ещё, до церемонии удалось поговорить с владыками, упросить, чтобы ему позволили не подниматься на помост, остаться внизу, со всеми долинниками, затеряться в толпе. Встать рядом с Миратвеном, владычицей и старейшинами у него не хватило сил.

Дариэль облокотился на перила моста через ручей — из лёгкого прочного иллинара, хелефайского строительного материала, чем-то похожего на человеческий пластик, но гораздо красивее и приятнее на ощупь. Сами перила похожи на светло-зелёное кружево из ветвей и листьев, знаменитый древесный стиль, в котором у хелефайев выстроено всё в долине — от мостика до Совещательных Палат, где собираются владыки и старейшины.

Текущая вода не принесла обычного успокоения. Душа хотела… Но Дариэль и сам не понимал, что хочет его душа. Пусто внутри, всё как после зимнего пожара: выгорело и вымерзло.

Лаурин, в бежевой рубахе и бледно-розовой мантии, на левый угол воротника приколот алиир — в Эндориене она гостья, смотрела на него из-за толстого ствола пятисотлетнего дуба. Говорят, что у человеков деревья долго не живут, зато у хелефайев — по тысячелетию. Уметь надо. О каком вздоре она думает! А ведь надо с Дариэлем поговорить, что-то он совсем сник, даже в Гавре таким не был.

— Не трогай его, деточка, — остановила её дарко Диолинг ли-Фиарнис, лучшая целительница долины, в рабочей одежде — светло-голубые, приглушённого тона рубаха и мантия. — Аолингу надо побыть одному. И заняться каким-нибудь полезным делом.

— Словохранилище закрыто, — грустно улыбнулась Лаурин. — Воскресенье, день чистоты, словохранители не пустят даже владык.

— Найдём и другое дело, — заверила целительница. — Сходит за снежноцветкой.

— За круг! — испугалась Лаурин.

— Всего лишь к Серебрянцу, — ответила ли-Фиарнис. — Ему надо заново принять Эндориен. Пусть Аолинг немного побродит за его пределами, отдохнёт, оттает. А вот вернётся, деточка, встреть его как можно ласковее. Теперь иди погуляй, Аолингу в походное переодеться надо, и тебе до времени ему на глаза попадаться не следует.

— Хорошо, — согласилась Лаурин, — погуляю. Ли-Фиарнис, — сообразила она, — но снежноцветка — лекарство от наркомании. Неужели опять?

— Да, посланница. Опять. Именно поэтому и началось новое расследование. Пристрастившихся к зелью нашли всех, а вот поставщика… Теперь всё сделано хитрее, использовали обменный камень. Помните, ли-Маннук, лет триста назад такие использовали для торговли с человеками? Только теперь он заряжен не честным товаром, а наркотой — положишь на него серебро, отворачиваешься, считаешь до пяти, поворачиваешься, а на камне уже не серебро, а доза. Камень уничтожили, но были ли он единственным?

— Удалось установить, кто его заряжал?

— Хелефайя-лайто. Больше ничего.

— Страшно, — сказала Лаурин.

— Очень, — согласилась целительница. — Ну а теперь иди.

Целительница проводила девушку взглядом, вышла из-за дерева к Дариэлю.

— Словоблюститель, — сказала она, — помогите мне, пожалуйста.

Поляна и впрямь оказалась хороша. Такая милая и уютная, что на душе посветлело. Славян достал из кармана складной пластиковый стаканчик, попробовал воду. Обыкновенная минералка с характерным кисловато-солоноватым привкусом, но пить можно, зимой особенно — очень тёплая, как в бане, Славян не удержался, ополоснул-погрел озябшие руки.

Обе дороги подходили к холму с боков, и его восточную сторону Славян не видел. А посмотреть, наверное, стоит. С западной стороны снежноцветка чахлая и редкая, а с восточной должна быть погуще.

Славян поднялся на холм по специально вырубленным и вымощенным небольшими булыжниками ступеням и увидел сидящего на корточках хелефайю-дарко. Судя по причёске с одной заколкой — мужчину, длинные волосы густой завесой скрыли лицо. Одет в тайлонир — походную одежду. Нет, походная одежда — тайлонур, а тайлонир — ночная рубашка с халатом тремя размерами больше нужного, излюбленный их наряд. Маленьким кинжальчиком с узким лезвием дарко срезал тоненькие, но прочные как альпинистская верёвка стебли цветов, складывал в корзинку. Полную уже накосил, ушехлоп трудолюбивый.

— Изначалие в помощь, — пожелал Славян.

Хелефайя подскочил как ужаленный, выставил для обороны кукольный ножичек. Раззяве и на ум не легло, что чужак может придти не со стороны деревни, а по быстрой тропе.

— Ух ты, великий воин, гроза бурьянных зарослей! — восхитился Славян. — Если бы я хотел, уже три раза тебе, тютяке, башку снёс. Убирай зубочистку, только и годиться, что цветочки стричь.

— Славян… — дарко выронил кинжал, отступил. Уши то поворачивались верхушками к лицу, то отворачивались к затылку.