Повесть о доме Тайра - Монах Юкинага - Страница 113

113

— Хорошо, что боги не услышали их молитвы! Если б у меня были дети, я страдал бы еще сильнее!

Путь их лежал на востокчерез горы, все прямо и прямо.Там миновали в свой сроки вершину Сая-Накаяма. Пленник в бессильной тоскеслезы лил на рукав, понимая — Больше не видеть емунесравненного горного края[576]. Стежку в Уцуноямапроводил он невидящим взглядом: Травы укрыли тропумрачным темно-зеленым нарядом[577]. Двинулись дальше, и вотза Тэгоси открылся им вскоре Снежный сверкающий пикв поднебесном лазурном просторе. «Что там за круча вдали, —Сигэхира спросил, — кто мне скажет?»«В Каи гора Сиранэ», —отвечали учтивые стражи.Слезы с ланит отерев,любовался он дивной картиной И сочинял про себяпятистишье в манере старинной:«Пенять не пристало на то, что прожита жизнь в заботах бесплодных, если было тебе дано видеть в Каи пик Сиранэ...»Через один переходминовали заставу Киёми. Фудзи влекла ва восток,над равниной застывшая в дреме. С севера встали стенойАояма — Зеленые горы. Сосны там пели меж скал,расточая на ветер укоры. С юга морей синевапролегла без конца и без края. Мерно катились валы,на прибрежный песок набегая.На Асигара-горепоклонились святилищу бога, Что сочинил эту песнь,знаменитую прелестью слога:«Если б любовью жила, Исхудала бы, верно, в разлуке — Стало быть, сердцу ее Незнакомы любовные муки...»[578]Вот уж давно позадиречка Марико, лес Коюруги, Оисо и Коисо —бухты, славные в здешней округе, Яцума, дол Тогами,мыс Микоси в убранстве тумана...О как немного ужеостается до вражьего стана!

7. Госпожа Сэндзю

Князь Ёритомо без промедления встретился с Сигэхирой.

— Да, я принял решение успокоить гнев государя и смыть позор с имени моего покойного отца Ёситомо, — сказал он. — Для этого вознамерился я разгромить весь дом Тайра, но вот уж никак не думал, что доведется встретить вас здесь, в Камакуре, в положении пленника! Если и дальше так пойдет дело, то, пожалуй, и с князем Мунэмори, ныне пребывающем в Ясиме, тоже здесь повидаюсь... Скажите, как случилось, что вы загубили храмы в Наре, Южной столице? Совершилось ли это по приказу покойного Правителя-инока или вы сами приняли такое решение в пылу сражения? То было страшное преступление!

— Прежде всего скажу о сожжении Южной столицы... — отвечал Сигэхира. — Это случилось не по велению Правителя-инока и не по моему личному безрассудству. Я отправился в Нару, чтобы усмирить непокорных монахов и положить конец их бесчинству, и тут неумышленно вышло так, что храмы сгорели; я не в силах был этому помешать. В давние времена обе наши семьи, Минамото и Тайра, соревновались в усердном служении трону, но потом счастье отвернулось от Минамото — это известно, не стоит сейчас вновь вспоминать былое... А наше семейство, напротив, начиная с годов Хогэн и Хэйдзи, постоянно усмиряло врагов государя и было за это осыпано монаршими милостями сверх меры. Промолвлю с благоговением — через августейшую государыню-мать мы породнились с самим императором! Свыше шестидесяти человек из нашего рода удостоились высоких придворных званий; словами не описать, как благоденствовало и процветало наше семейство в эти последние двадцать лет! Но теперь и от нас отвернулось счастье, и вот я здесь, перед вами, пленный... Говорят, будто тот, кто истреблял врагов государя, удостоится милости трона до седьмого колена... Неправда, тысячу раз неправда! На наших глазах Правитель-инок не однажды, не дважды рисковал жизнью ради спокойствия государя, однако счастье длилось только при его жизни... Кто мог думать, что потомкам его выпадут на долю такие беды?! С тех пор как настал конец счастливой нашей судьбе и нам пришлось покинуть столицу, я был уверен, что костям моим суждено лежать непогребенными где-нибудь в долинах или в горах или память обо мне поглотят волны морские, омывающие западные земли нашей страны... Но уж никак не думал, что доведется очутиться здесь, на востоке... С горечью помышляю о жестокой судьбе моей, предначертанной еще в прошлых рождениях! Но из книг достоверно известно, что иньский властитель Тан был заключен в темницу Ся-тай[579], а чжоуский правитель Вэнь-ван томился в заключении в Юли...[580] Стало быть, даже в глубокой древности такое случалось... А уж в наше гиблое время, когда приблизился конец света, тем более возможна такая участь! Пасть от руки врага в плену — не позорная смерть для воина! Прошу вас об единственной милости — велите поскорей отрубить мне голову! — и, сказав это, он умолк и больше не произнес ни слова.

— Доблестный воин! — со слезами на глазах воскликнул Кагэтоки, услышав речь Сигэхиры, и все сидевшие в ряд самураи, преисполненные сочувствия, увлажнили слезами рукава своих боевых кафтанов.

Князь Ёритомо тоже был тронут.

— Мне и во сне не снилось считать дом Тайра моим личным врагом, — сказал он. — Я всего-навсего повинуюсь приказаниям государя-инока! — И так как он был уверен, что монахи Нары, Южной столицы, без сомнения, потребуют выдать им Сигэхиру, виновника гибели святых храмов, то временно отдал его под надзор Мунэмоти, жителя земли Идзу, — точь-в-точь как в преисподней десять властителей ада каждые семь дней передают грешника из рук в руки для новых мучений!

Но у этого Мунэмоти было доброе сердце, он жалел Сигэхиру и не обращался с ним жестоко, напротив, всячески ухаживал за пленным. Истопив баню, он предложил ему искупаться. «За время пути я весь покрылся потом и грязью, — подумал Сигэхира. — Надо омыть тело, ибо, наверное, меня сейчас убьют!» Но не успел он это подумать, как дверь бани отворилась и вошла женщина лет двадцати, белолицая, ясноликая, поистине нежная и прекрасная, в ярком наряде, поверх которого было накинуто банное одеяние из белого шелка с синим узором, а следом за ней — девочка-служанка лет четырнадцати-пятнадцати, с распущенными волосами, ниспадавшими ей до пояса, в легкой белой одежде, на которой, как тучки, кое-где синели узоры. Она держала в руках бадейку с желобком для сливания воды; в бадейке лежали гребни. С помощью этих женщин Сигэхира тщательно вымылся горячей водой, очистил тело и волосы. Наконец купание было закончено. Женщина попрощалась и собралась уходить.

— Я пришла, потому что князь Ёритомо сказал, что услуги женщины здесь более уместны и, если прислать мужчину, вы, пожалуй, сочтете его невеждой... И еще он велел мне спросить, не нужно ли вам чего, и доложить ему, в чем вы испытываете нужду! — сказала она.

вернуться

576

«Больше не видеть ему // несравненного горного края». — Знаменитый поэт японского средневековья, монах и странник Сайге (1118— 1190), проходя во второй раз на склоне лет по горной дороге мимо вершины Сая-но Накаяма, сложил стихи: «Разве подумать я мог, // Что вновь через эти горы перейду на старости лет? // Вершины жизни моей — // Сая-но Накаяма» (см. Сайге. Горная хижина. М., 1980, пер. В. Марковой). В отличие от поэта Сайге, пленный Сигэхи-ра понимает, что ему не суждено вторично увидеть этот прославленный пейзаж, так как его ожидает близкая смерть.

вернуться

577

«Травы укрыли тропу // мрачным темно-зеленым нарядом». — Парафраз строчек из «Повести Исэ»: «...и та тропа, идти которою им надлежало, была темна, узка ужасно, вся в зарослях» (пер. Н. Конрада).

вернуться

578

«Стало быть, сердцу ее // незнакомы любовные муки...» — Древняя легенда гласит, что бог горы Асигары некогда отправился в Китай и отсутствовал три года. Вернувшись в Японию, он увидел, что его супруга-богиня, которая, как он думал, должна была исхудать от тоски по мужу, напротив, расцвела, похорошела. Бог воскликнул: «Стало быть, она не скучала по мне!»

вернуться

579

...иньский властитель Тан был заключен в темницу Сятай... — О том, как древнекитайский сяский правитель Цзэ призвал Тана и заключил его в темницу Сятай (Сятай — название тюрьмы, кит., букв.: «Сяская башня»), пишет Сыма Цянь в своих «Исторических записках», (гл. вторая, «Основные записи о деяниях дома Ся»), Китайская историческая традиция изображает Цзэ как беспутного гуляку и жестокого деспота, а Тана — как добродетельного правителя.

вернуться

580

...а чжоуский правитель Вэнь-ван томился в заключении в Юли... — Сыма Цянь в «Исторических записках» пишет о том, что Вэнь-ван — «просвещенный князь», заложивший основы династии Чжоу (1122— 247 гг. до н. э.). За свои смелые высказывания в адрес тирана Чжоу Синя — последнего государя династии Инь — был брошен в темницу, а потом еще накормлен бульоном из мяса своего убитого сына. Китайская историографическая традиция неизменно изображает последних правителей династий (в данном случае — Чжоу Синя) как развращенных и жестоких деспотов, а победителей, основателей новых династий (в данном случае — Вэнь-вана) — как воплощение всяческих добродетелей. В этом принципиальное различие в подходе к изображаемым событиям между официальной китайской историографией и эпосом «Повесть о доме Тайра».