Повесть о доме Тайра - Монах Юкинага - Страница 117

— О если б еще до принятия духовного сана смог бы я в последний раз повидать моих любимых, на них поглядеть, им себя показать! Больше я ни о чем не жалел бы в этом мире! — сказал он, и греховное то было желание!

Корэмори и Сигэкагэ исполнилось в этом году двадцать семь лет, Исидо-мару — всего восемнадцать... Затем Корэмори подозвал слугу Такэсато.

— А ты ступай отсюда в Ясиму! В столицу не возвращайся! — сказал он. — И вот почему: жена моя в конце концов все равно узнает, конечно, о моей смерти, но, услышав эту весть от тебя, сразу поймет, что это правда и, я знаю, тотчас примет постриг... Поэтому ступай отсюда в Ясиму и передай там моим братьям и всем родным: вы сами видели, что жизнь в миру мне постыла. Все, все, казалось мне, сулит лишь новое горе, и потому, не сказав никому ни слова, я постригся в монахи. В западном море утонул мой брат Киёцунэ. В Ити-но-тани пал в бою самый младший из братьев — Моромори. Знаю, велика будет ваша печаль и тревога, когда теперь и меня не станет, — вот единственное, что омрачает мне душу! Но если счастье снова вернется к нашему дому, прошу — передайте сыну моему Рокудаю мой панцирь «Китайский» и меч Вороненок, что переходят от отца к сыну на протяжении девяти поколений в нашем семействе, начиная с сегуна Садамори! — так наказал Корэмори слуге своему Такэсато.

— До последнего вашего мгновенья я буду с вами и лишь потом поеду в Ясиму! — отвечал Такэсато.

— Хорошо! — согласился Корэмори и позволил ему остаться. Преподобного Такигути он также позвал с собой, дабы получить от него предсмертное наставление. Переодевшись паломниками, они покинули вершину Коя и направились в Санто, местность, расположенную в том же краю.

Сперва они поклонились храму Фудзисиро, а затем с молитвой переходили от одного святого места к друтому. У храма Ивасиро, к северу от бухты Сэнри, повстречались им всадники — господин и несколько слуг в охотничьих одеяниях. Испугавшись, что их узнают и схватят, Корэмори и его спутники уже сжимали рукояти кинжалов, готовые распороть себе живот, но всадники, приблизившись, не стали причинять им вреда. Напротив, они поспешно соскочили с коней, поклонились монахам низким поклоном и проехали мимо.

— Как видно, этот человек меня знает... Кто бы это мог быть? — удивился князь Корэмори и прибавил шаг, торопясь поскорее миновать это место.

А человек тот был Мунэмицу Юаса, сын местного самурая Мунэсигэ Юасы.

— Кто этот путник? — спросили у Мунэмицу его вассалы, и он, проливая слезы, ответил:

— О, я недостоин даже произносить его имя! Ведь это князь Корэмори, старший сын и наследник покойного князя Сигэмори Комацу! Как сумел он добраться сюда из Ясимы? И он уже стал монахом! Его спутники Сигэкагэ и Исидо-мару тоже уже постриглись... Мне хотелось подойти к нему ближе, чтобы он тоже узнал меня, но я не решился. Несчастный! — И, закрыв лицо рукавом, он горько заплакал, и вассалы его тоже все прослезились.

11. Богомолье в Кумано

Так продвигались богомольцы все дальше и дальше к заветной цели. Меж тем дни шли за днями, и вот наконец паломники достигли речки Ивата. Говорят, будто каждый, кто хоть раз перейдет через воды этой реки, мгновенно очистится от всех прегрешений, свершенных в прошлых рождениях, отринет заблуждения и страсти земного существования и навсегда избавится от злой кармы, мешающей возрождению в раю. Вспомнив об этом, воспрянул духом князь Корэмори. В Хонгу, главном святилище, преклонил он колени перед храмом Свидетельства Истины, Сёдзёин, и долго молился духу священной вершины Юя. Не передать словами благоговения, объявшего его душу! Великое милосердие Будды, спасителя всего сущего, одело туманом вершину Юя, несказанное величие богов, преображенных будд, струилось в волнах Безмолвной реки, Отонаси. По берегам паломники громко читали Лотосовую сутру, и боги и будды отзывались на моления верующих сердец сиянием луны в безоблачных небесах. У храмов, где богомольцы каялись в Шести грехах, к коим приводят шесть чувств, свойственных человеку, — зрение, слух, обоняние, вкус, осязание и помыслы, — все былые грехи отпускались быстрее, чем роса, не успевшая выпасть... Каждый уголок, каждая пядь земли рождали здесь душевный покой и надежду.

Спустилась ночь, уснули, затихли люди, закончил молитвы и Корэмори. И вспомнилось ему, как отец его, покойный князь Сигэмори, тоже молился здесь, перед этим же храмом: «О великий будда Амида! Внемли заветной мольбе недостойного, не дай заблудиться на пути к обители рая!» И горестные то были воспоминания! Но печальней всего, что среди молитв Корэмори была и такая: «Даруй покой и благополучие жене и детям моим на родине!» Несчастный, он и сам сознавал, что даже теперь, когда он вступил на путь истинный, преисполнившись отвращения к сей грешной мирской юдоли, земные страсти все еще не покинули его душу!

С рассветом Корэмори и его спутники отплыли в ладье из Хонгу, прибыли в Новый храм, Сингу, и молились у горы Каннокура. Здесь, на поросших сосною скалистых вершинах, под дуновением горного ветерка исчезают сны мирских заблуждений, волны чистых водных потоков смывают прах и скверну земных прегрешений... Преклонив колени перед храмом Асука, они миновали сосновую рощу Сано и приблизились к священной вершине Нати. Бурно низвергался вниз водопад, разделившись на три потока; казалось, словно брызги взлетают ввысь на тысячи дзё, а над вершиной, словно над священной горой Фудараку[593], реет благостный лик бодхисатвы Каннон. Из туманных глубин доносились голоса богомольцев, читавших Лотосовую сутру. Все вокруг точь-в-точь походило на священный Орлиный пик!

С той поры как в глубокой древности божество явило себя на этой вершине, шли и шли сюда люди со всей нашей страны, благородные и низкорожденные, склоняли главу, молитвенно соединяли ладони, и все, сколько ни было их, сподобились благодати. Оттого и возникли здесь ряды черепичных крыш, монашеских келий, и схимники поселились здесь, а миряне вереницами приходили на богомолье. В годы Канва император Кадзан, отказавшись от трона, ниспосланного ему за соблюдение в предыдущих рождениях всех Десяти заветов, молился здесь о возрождении в Чистой обители рая. У руин древней кельи, где он молился, как напоминание о прошлом, все в цвету, стояло старое дерево сакуры.

Один из монахов, обитавших у водопада Нати, как видно, знал князя в лицо.

— Гляжу я на этого паломника и думаю — кто такой? — сказал он, обратившись к своим сподвижникам. — А ведь это Корэмори, старший сын и наследник покойного князя Сигэмори Комацу! Как-то раз, в годы Ангэн, когда господин этот был вельможей еще только четвертого придворного ранга, во дворце Обитель Веры, Ходзюдзи, праздновали пятидесятилетие государя-инока Го-Сиракавы. Отец Корэмори, князь Сигэмори, был в ту пору Средним министром и военачальником Левой стражи, а дядя его, князь Мунэмори, носил звание тюнагона и был военачальником Правой стражи... Оба занимали почетные места возле самой дворцовой лестницы. Присутствовали и все остальные родичи Тайра — князья Томомори, Сигэхира и остальные, все в самом зените славы их дома. Сидя в ряд, они играли на флейтах, лютнях — на всех, какие есть, инструментах... Тогда поднялся из их рядов князь Корэмори; с веткой цветущей сакуры в руке, исполнил он пляску под названием «Синие волны морские» и при этом сам походил на цветок, когда от росы, блестящей на лепестках, цветок еще более прекрасен! Так превосходен был его танец, что казалось, от его рукавов, развевавшихся на ветру, льется свет, озаряя небо и землю! В награду императрица пожаловала ему парадное одеяние. Тут встал со своего места его отец, князь Сигэмори, принял подарок, перекинул одежду через правое плечо и поклонился императрице. Такой дар был редкостной, невиданной честью! Как, должно быть, завидовали Корэмори все прочие царедворцы! Одна из придворных дам сравнила его с деревом сливы, что белеет цветами среди безвестных деревьев на дальних горных вершинах! Да, в ту пору казалось, что судьба уготовила ему стать военачальником и министром... А сейчас исхудалый, в лохмотьях... Можно ли было помыслить о чем-то подобном в прежние времена? Да, так уж повелось в нашем мире, что все здесь изменчиво, быстротечно, но все-таки от жалости к нему сжимается сердце! — И, сказав так, он закрыл лицо рукавом и горько заплакал, и множество стоявших рядами здешних монахов тоже увлажнили слезами рукава своих монашеских одеяний.

593

Бог Мусубу идентифицировался с бодхисатвой Каннон. Согласно буддийским легендам этот бодхисатва проповедовал учение Будды на горе Поталака (яп. Фудараку) на юге Индии.