Голубица в орлином гнезде - Юнг Шарлотта - Страница 47

– Не знаю почему, – сказал Фридель, – но мне, кажется, что я прощаюсь со всеми этими величественными и родными местами, в особенности с тех пор, как принял твердое решение…

– Какое? надеюсь это не старая прихоть идти в монахи? – воскликнул Эббо. – Ты дал мне слово.

– Нет, речь не об этом; но я убежден, что мой долг разузнать о судьбе отца нашего. Это мое личное дело… Что касается тебя, то у тебя есть здесь свои обязанности.

– Ты будешь разыскивать мертвого? – пробормотал Эббо.

– Слушай, – продолжал Фридель. – Мне, вероятно будет можно добиться более точных сведений через Шлангенвальда или кого-нибудь из его приверженцев. Говорят, что сын его, остающийся в Шлангенвальде, рыцарь Тевтонского ордена, совершенно отличается от отца своего. Если Шнейдерлейн говорит правду, то наша совесть будет спокойна. Но если бы мой отец находился в Шлангенвальдской башне…

– Безумец! Это невозможно!

– Однако, бывали примеры, что люди по восемнадцать лет томились в мрачной темнице, – сказал Фридель, – и когда я думаю, что такова могла быть судьба нашего отца в то время, как мы весело проводили время в горах, то у меня нет сил более бегать по траве и смотреть на небо!

– Если бы змея осмелилась! – воскликнул Эббо. – Мы воззвали бы на весь союз и пошли бы осадой на его замок… Но нет… об этом даже думать безрассудно!

– Я сам едва тому верю, – сказал Фридель, – но я не могу изгнать из памяти то, что нам рассказывал генуэзский купец о германском пленнике, прикованном к языческому кораблю. Да ты припомни предсказание, которое тебя так рассердило. Может быть, цыганка знает о мавританских пленных более, нежели мы думаем.

Эббо вздрогнул, во снова овладел собой.

– Каким образом, – сказал он, – ты намерен начать кочевую жизнь, как Гильберт и Гильдебрант в Розовом саду? Берегись, подобные похождения часто оканчиваются смертельными схватками между неизвестным отцом и сыном.

– О, я узнаю его! – сказал Фридель восторженно. – А то и он узнает сына… а если иначе, и я его выкупить не могу, то отдамся в плен на его место. Но я менее надеюсь найти его живым, нежели мертвым, и когда мы наконец узнаем, куда змея запрятала так коварно бренные останки нашего отца, тогда мы схороним их с нашими предками в часовне благочестивого Фридмунда.

– Желаю, чтобы это сбылось, – сказал Эббо.

– Я убежден, что небо благословит мое намерение, Эббо, – сказал Фридель. – Когда я встал, чтобы спуститься с горы, святой покровитель наш явился мне в облаках, и я увидел себя перед ним на коленях, получающим его благословение!

– Я бы охотно этому поверил, – сказал Эббо, – но Шлейермахер доказал мне, что эти явления св. Фридмунда суть тени, образующиеся от испарений рва, при солнце. Заметь, Фридель, что я пошел отыскивать тебя в часовне, где встретил отца Норберта и перед ним преклонил колени, чтобы принять напутственное благословение. Видишь ли ты, мечтатель, что у меня была самая суть, а у тебя одна лишь тень.

– То, что видишь верующими глазами, точно также действительно. Мое решение явилось раньше видения, и я не отступаю от него.

– Эй! – крикнул Эббо, радуясь, что нашел предмет, на который мог бы излить свою тайную злобу. – Кто тут крадется около скалы? Говори же, негодяй, кто ты такой?

– Я ничего дурного не делаю, – отвечал угрюмо какой-то полунагой юноша.

– Откуда ты? Из Шлангенвальда? Ты пришел шпионить, нельзя ли у нас чего еще стащить?

– Молчи! – воскликнул Фридель. – Может быть у бедного ребенка нет дурных намерений… Ты заблудился?

– Нет, господин мой, меня послала к вам моя мать.

– Я так и думал, – перебил Эббо. – Вот все, что мы получаем за то, что пощадили это гнездо неблагодарных змей!

– Да нет же, – возразил Фридель. – Может быть из благодарности сюда и пришел этот мальчик.

– Господин мой, – сказал юноша, подходя ближе, – я вам все скажу… вам, но не тому, кто угрожает. Мать моя сказала, что вы пощадили хижины наши, что владетельница замка всю зиму давала нам хлеб, когда мы являлись у дверей ее; потому она и не хочет, чтобы наемные солдаты напали на людей ваших без того, чтобы она вас не уведомила.

– Что ты говоришь, дитя мое? – воскликнул Эббо.

Но ребенок сделал видь, что не слышит, и Фридель должен был повторить вопрос, чтобы заставить его продолжать.

– Все ландскнехты и рейтары в замке, – сказал он. – Граф взял баранов моего отца и отдал им, будь он проклят! Всех наших людей сзывают явиться завтра утром к Сборной скале, и каждый должен принести вязанку соломы и смоляной факел. Говорят, граф поклялся, что раньше не уедет на войну, покуда не сожжет весь строевой лес, находящийся у Брода, не бросит весь в реку и не перевешает всех работников.

Эббо кинул мальчику горсть грошей, а Фридель его горячо поблагодарил. Затем оба поспешно спустились по крутой тропинке, чтобы воспользоваться данным предостережением. Скоро был собран маленький военный совет: он состоял из юных баронов, их матери, мейстера Морица, Гейнца и Гатто. Решено было, что в замок созовут всех рабочих с их семействами и более дорогими орудиями. Христина спросила, не останется ли чего еще, чтобы можно было защитить.

– Неприятель, – сказала она, – вынужден в скором времени явиться в лагерь; к возвращению его, на работу будет менее легко напасть; к тому же, – добавила она, – несправедливо начинать частную войну, когда императорское знамя развевается на поле сражения.

– Прошу у вас извинения, милостивая госпожа, – сказал архитектор, – но пусть ответственность падает на зачинщиков. Господин барон, мы еще имеем время послать в Ульм, откуда обе наши союзные корпорации вышлют нам свои войска. В ожидании их, мы будем держать неприятеля в страхе и, еще до приезда наших граждан, дадим этому ехидному отродью урок, который долго не забудется. Каково ваше мнение, господин барон?

– Тоже, что и ваше, – отвечал Эббо. – Мы не можем заключить себя здесь, не роняя нашего достоинства. Двадцати вооруженных людей моих, независимо от сильных каменщиков, плотников и слуг, хватит, чтобы обратить в бегство шайку старой змеи, без помощи даже граждан! Ни слова, добрая и разумная мать! Дело идет о нашей чести!

– Вопрос в том, – настаивала Христина, – чтобы знать, не больше ли тебе чести, если ты повинуешься призыву Максимилиана и отправишься с людьми, которых ты собрал для защиты общего дела? Пусть граф делает, что ему угодно: этим он даст тебе справедливый повод принести жалобу королю и Лиге, права наши от этого может быть прочнее укрепятся.

– Этот совет был бы превосходен при других обстоятельствах, государыня, – начал Мориц. – Он бы вполне согласовался с правилами почтенного главы союза, мейстера Сореля, и нашего миролюбивого города, но в деле о правах владения и при неприязненных нападениях король и Лига обыкновенно поддерживают тех, кто сам себе помогает, тот, кто слишком щекотлив в правосудии – делается всегда его жертвой.

– Ты слышишь его, добрая матушка, – сказал Эббо – Ты не хотела бы узнать, что меня встретили, как труса, под императорскими знаменами. Будь что будет! Но Спорный Брод мы не уступим… Собери слуг, Гатто, и вооружи их. Матушка, закажи для них хороший ужин. Мейстер Мориц, созовем каменщиков и плотников и увидим, нет ли меж ними охотников!

Христина увидала, что всякое возражение было бы бесполезно. Снова наступали дни опасности и насилия. Единственным утешением ее было то, что сын ее не совсем был не прав. Что далеко не его была первая вина, и что она могла призывать благословение Неба на него и его оружие.