Голубица в орлином гнезде - Юнг Шарлотта - Страница 60

– Ах, дорогой отец, это невозможно! Я избавлю вас от всяких неприятностей; но займите ваше место. Матушка, уговорите его!

– Дет, сын мой! Твоя мать знает, что лучше всего для меня. Оставьте меня хоть короткое время на ее попечении, и я отдохну и раскаюсь в своих грехах. Старый меч должен остаться в ножнах, а новый – дело делать! Гейнц сказал это и он прав. А ты Христина, моя дорогая подруга жизни: я знал, что ты у меня большая умница; но когда я оставил тебя такую смирную и застенчивую, совершенно одинокую, без друзей и помощи, то не думал, чтобы ты с сыном совершила столь полезные перемены…

ГЛАВА XXVIII

и последняя

Наступил 1531 год. На склоне горы Адлерштейнский замок продолжает красоваться, во всем своем величии, но благоденствие, царствующее там, крайне удивило бы баронессу Кунегунду. Виноградники покрывают холмы; цветы и огородная зелень прячутся в расселинах гор, и множество строений окружают древнюю башню, словно замок отодвинул для них свои стены.

Впрочем, старинная баронская зала все еще служит сборным местом всего семейства, только теперь выглядит она такой веселой и уютной, с ее стенами, обитыми резными дубовыми панелями и ее разрисованной печью; новое окно пробито в ее стене, из него открывается великолепный вид на роскошные пастбища, на мост, перекинутый через Браунвассер, на маленькую церковь с ее резной, точно из кружев, колокольней и на веселенькие хижины, резко отделяющиеся на темном фоне леса.

Окно это более всего нравится баронессе, и у него-то мы ее застаем теперь, несмотря на ее семьдесят пять лет, вследствие которых побелели ее роскошные волосы под вдовьей вуалью, носимый ею уже двадцать лет. Взгляд ее остался так же задумчив, как и в былые годы, походка также легка, и она весело любуется тремя хорошенькими девочками, прерывающими время от времени свои хозяйственные занятия, чтобы подбежать к бабушке, и донести ей на братьев своих, Эббо и Годфрида, зевающих над книгами или же посмотреть в окно, не возвращается ли из Ульма отец их с Фриделем, Максом и Казимиром, их братьями.

– Вот и они, наконец! – вскричала маленькая Виттория, первая завидев кавалькаду. – Торопись, Эрменгарда, со своим жарким! Эббо, Гот, бегите навстречу!

И старая баронесса, отложила свое веретено, с довольным видом глядя на приближающихся верховых. Когда же те скрылись за холмом, она, легкой поступью вышла на крыльцо: баронесса еще не оставила своей привычки встречать сына у подъезда, – там нежные поцелуи смыли из ее воспоминаний былые горести.

Теперь она в кругу своего многочисленного семейства. Барон, подойдя к ней, становится на колени целует ее руку, и, получив взамен родительский поцелуй, отводит ее на прежнее место с должным уважением и искренней любовью.

После нескольких слов, сказанных друг другу, все семейство, как в былые времена, садится за стол. Молодые люди почтительно молчат, исключая разве, когда барон похвалит стряпню Эрментруды, или же юный красавец Максимилиан, наследник благородного дома Адлерштейнов и гордость семьи, с воодушевлением начнет рассказывать о виденном им в Ульме каком-нибудь необыкновенном оружии. По окончании обеда, все семеро детей, церемонно поклонившись, удаляются, к печи, в сопровождении своих собак, откуда вскоре слышится их веселый говор.

В их глазах, отец с бабушкой одного возраста. Восемнадцать лет разницы совершенно уничтожились. Бодрая старость бабушки и озабоченная грусть сына, посеребрившая его волосы и бороду, – совершенно сравнили их. Строгое одеяние барона было из черного бархата, с кружевным воротником, без всяких украшений, кроме ордена Золотого Руна и кольца, подаренного ему в былые времена императором Максимилианом.

Проводив капеллана, барон отвел мать свою к любимому окну, и уселся с ней рядом, с видом полнейшего довольства, словно теперь только он мог вкусить истинное спокойствие.

Против места, избранного бароном, висела на стене великолепная картина. На картине этой нарисованы били две фигуры: одна, изображающая самого барона, во всей его мужественной красе; другая была женщина, но до того молодая, что ее можно было бы принять за ребенка, если бы не задумчивая кротость взгляда, обличающая в ней супругу и мать. Это воздушное свидание, казалось, только и удерживалось на земле силой мужественной руки, держащей ее миниатюрные ручки, и взглядом, полным любви, бросаемым ею на мужа.

Посмотрев с любовью на портрет, барон обратился было к своей матери, но тут подбежала маленькая дочка его.

– А что это ты, Виттория? Разве здесь лучше? Смотри, как там весело…

– Нет, – отвечала девочка, – если позволите, то я лучше послушаю ваш разговор с бабушкой.

– Посмотрите на нее, матушка, ведь у нее одной ваше лицо, а глаза Фриделя. Слушая наши серьезные разговоры, не хочешь ли ты походить на свою благородную крестную мать, маркизу Пескиер?

– Милый папа, мне всегда весело слушать о ней и о ваших походах в Италию. Скажите, как досталось вам это странное украшение?

– Очень давно, дитя. Это подарил мне добрый император Максимилиан, при рождении его крестника, – и как раздосадовал он тогда добрую мать твою, заверив ее, что это маленькая позолоченная медвежья шкурка.

– Расскажи, сын мой, за что ты получил его?

– За свою храбрость и за глупую гордость моих завистников. Слыхала ли ты об осаде Падуи, где союзником нашим был знаменитый Баярд и пятьсот французов? Артиллерия наша сделала пролом в стене крепости. Император просил французских рыцарей повести приступ, под защитой наших ландскнехтов. «Позор нам, – подумал я, – что мы не сами защищаем свое собственное дело». Но наши гордые рыцари ни за что не соглашались лезть на стену, как простые ландскнехты. Они не иначе ходили сражаться, как верхом. И когда я, чтобы пристыдить их, объявил, что счел бы себе за честь на коленях следовать за таким рыцарем, каков Баярд, они упрекнули меня моим мещанским происхождением. Никогда не видал я императора таким сердитым! Он объявил, что весь здравый смысл империи находится в мещанской крови, и, чтобы доказать свое уважение к мещанам, сделает меня рыцарем высшего ордена в Европе. На следующий день, стыдясь своей армии, он уехал, приказав снять осаду; это меня очень огорчило, потому что мне уже удалось у некоторых возбудить чувство дома. И конечно, гордая фламандская дума никогда не приняла бы меня в свои члены, если бы герольды не объявили, что Сорели давно дворяне. Я очень рад, что отец мой еще был тогда жив. От этого, матушка, я тебя, конечно, не стал уважать более; но отец очень бы огорчился, если бы я был отвергнут, хотя, впрочем, он часто думал, что я ничто иное, как мещанинишка!

– Никогда! – вскричала Христина – Он гордился тобой даже и тогда, когда не в силах был понять тебя. Впрочем, твое посвящение в рыцари Золотого Руна и поведение внука были самые главные радости, осветившие последние дни его…

– Да, это было счастливое время до тех пор, пока император не назначил меня посланником в Рим. Дорогая моя Текла, прощаясь с вами, дети, предчувствовала, что больше не увидит вас; но оставить ее здесь, было бы наверняка истерзать ее сердце.

– В эти-то семь лет, проведенных тобой в Италии, ты так изменился, сын мой! – заметила баронесса.

– Вдали от вас, дорогая матушка, зная, что вы овдовели, получая только противоречащие приказания от императора, заставляющие мена краснеть и за свое отечество и за человека, любимого мной более всего на свете, наконец видя Теклу, гаснувшую с каждым днем все более и более под палящим небом. Так прошли для меня эти ужасные годы, до тех пор, пока я ее не уложил бездыханную в холодную могилу. Да, от этого можно было постареть! Не знаю, чтобы сталось с моими крошечными сиротами, если бы не твоя крестная мать, Виттория, – она оценила всю ангельскую простоту моей Теклы.

Наконец, император отозвал меня из Рима. Я бы охотно пожертвовал всей жизнью, чтобы это было месяцев шесть раньше, но императору было не до меня он строил себе тогда великолепную гробницу, в которую, впрочем, и не положили его. Наконец-то возвратился я домой, и тут-то благотворные ласки ваши, дорогая матушка, успокоили меня.