Князь ветра - Юзефович Леонид Абрамович - Страница 66

Место пиршества представляло собой распахнутый навстречу зрителю, как театральная декорация, великолепный шатер, освещенный солнцем и луной-отцом и матерью монгольского народа, задрапированный свисающими сверху полотнищами желтой и красной материи, наполненный золотым туманом. Он свидетельствовал о незримом присутствии божества или о божественности самих пирующих. Они важно сидели на подушках, поджав под себя ступни, не глядя друг на друга. На низких столиках перед ними Сафронов видел чаши с кумысом и хорзой, чашки с чаем, блюда дымящегося мяса, стопки печенья, сушеный сыр, изюм, финики, орехи.

На тротуаре рядом с лотком неподвижно стояли трое лам в традиционной одежде и прохаживался матросик с винтовкой, приставленный к ним, должно быть, в качестве охраны. Четвертый член делегации, средних лет монгол или, скорее, бурят, к революционному ламству явно не принадлежавший, поскольку был в люстриновом пиджаке и в сорочке с галстуком, без малейшего акцента объяснял кучке зевак, что на картине изображены величайшие национальные герои Монголии.

– В центре, – говорил он, элегантно показывая карандашом, – Чингисхан, справа от него Хубилай, дальше Хулагу, Абатай…

– Товарищ Зудин! – окликнул его матросик, чтобы спросить, который час, и Сафронов мгновенно вспомнил это имя.

– По левую руку от Чингисхана, – продолжил Зудин, – вы видите джунгарского Амурсану, за ним Ундур-гэгэн Дзанабадзар, Тогтохо-гун, Максаржав, Найдан-ван.

– Где? – встрепенулся Сафронов.

– Простите, о ком вы?

– О Найдан-ване.

– Вот он, – указал Зудин на крайнюю слева фигуру в шапочке с двумя павлиньими перьями.

Тем временем ламы начали петь, аккомпанируя себе на маленьких колокольчиках. Их голоса и мелодичный звон бронзы приятно контрастировали с гулом толпы возле цирка «Модерн». Там шел очередной митинг.

– Они молятся? – спросил Сафронов.

– Да.

– И о чем?

– О лучшей жизни для всех нас. Если хотите, могу перевести, – предложил Зудин.

В его переводе пели они приблизительно следующее:..

«Да укротится всякое зло, поставляющее преграды телу, духу и слову о муках рождения, болезни, старости и смерти.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды добродетели, приносящее страдания и беды, во главе которых идут болезни людей этого мира, болезни скота, споры, распри и смуты раздоров.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды росту семян и корней, накоплению сока плодов и полевых растений.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды доброй славе, обилию потомства, друзей, скота и домашнего скарба.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды увеличению молока, масла и творога…»

Было холодно, дул пронизывающий ветер, жизнь шла к концу, но Сафронов слушал и улыбался, вспоминая, как целый месяц завтракал творогом со сметаной в доме на берегу Волхова. Иван Дмитриевич любил творог.