Прощание славянки - Южный Вадим - Страница 21

21

— Товарищ подполковник, — обратился я к нему, — поясните, пожалуйста, на каком основании я — армейский офицер, буду останавливать гражданские машины и проводить их досмотр. Да они просто пошлют меня и будут правы, если вообще не остановятся! А если мои солдаты применят оружие по не остановившейся машине, и там не окажется оружия и боевиков? А будут только трупы мирных граждан? Кто за это будет отвечать?

— Вы мне тут не умничайте, товарищ старший лейтенант! — разозлился замначпо, — получили задачу, выполняйте!

— Я выполню, — согласился я, — только вы мне письменный приказ напишите.

— Вы мне что, не доверяете?

— Нет, — покачал я головой, — или письменный приказ, или я отказываюсь выполнять ваше приказание. Своих солдат я подставлять не буду.

— Ну, вы фрукт. Ну, ничего, мы с вами еще разберемся, — подполковник был взбешен и уехал, не промолвив ни слова. Письменный приказ он забыл написать.

Я собрался и поехал на армянскую территорию, к ротному нашего батальона старшему лейтенанту Павловичу, стоявшему со своей ротой в Агараке. Тот горько рассмеялся, выслушав мой рассказ:

— А что я? Сказал «Есть!» и поехал к главе местного народного ополчения, которых наше начальство называет бандитами. Тот выслушал меня, сказал, что все знает, и попросил, когда азербайджанцы пойдут, пропустить их и самим отойти в сторону. А они их из дальнобойных орудий накроют! Ты понимаешь! Мы стоим, имея на вооружении только автоматы, даже пулеметов нет, а они из дальнобойных! Я как глянул, какое у них оружие! Наверно нет только лазерного и ядерного, — Павлович злобно сплюнул сквозь зубы, — Генерал московский приезжал, орал комбату, покажите мне, мол, хоть одного убитого боевика. А боевики к комбату приходили, назвали адрес его семьи в Ереване, привет от них передали, фотку показали — с ухмылочкой все так. Комбат и говорит генералу, вы семью мою из Еревана в Россию вывезите, дайте мне танки и БМП , дайте мне свободу действий, я вам за неделю здесь порядок наведу! Так ты что! Столько вони было. А Горбатый — мудак, сидит в Москве, сиськи мнет….

Что было делать, не знал никто. Все, начиная с Москвы, боялись взять на себя ответственность. К нам на позиции иногда захаживал старик азербайджанец из соседнего селения и с горечью рассуждал:

— Я всю войну прошел, фашистов бил. Под Сталинградом меня армянин из окружения семь километров на себе тащил, раненного. Жизнь мне спас. Оказалось — земляк, из Агарака. Каждый год друг к другу в гости ездили. А сейчас? Рядом живем, а встретиться не можем. Кто на чужую территорию зайдет, того убьют, и не спросят, кто ты и зачем пришел…

Воевать в Союзе оказалось невозможно. Если в Афганистане было видно, где свой, а где враг, то здесь везде были свои, советские граждане, просто разной национальности и люто ненавидевшие друг друга. Невозможно было понять, кто прав, кто виноват, но и те и другие считали нас своими врагами. Так мы и стояли между ними, как между двух огней, стараясь сделать все, что в наших силах.

Родина не забывала своих героев. Первую награду торжественно вручили начальнику политотдела, с «огромным» риском для жизни выехавшим для проверки из Еревана на наши позиции, и подвернувшим ногу при спрыгивания с бронетранспортера. В общем, был человек на «боевых», вот и пострадал, так что награда нашла самого «достойного»….

Когда истек срок моей командировки на Кавказе и прибыл сменщик, я уезжал с грустью и острым пониманием того, что Кавказ для России потерян. Уезжал полностью разочарованным в политиках, правивших нами, и в армейском командовании, абсолютно не способном руководить армией в военных условиях локальных конфликтов.

1991 год. Германия. Одинцов Максим.

Объединение Германии и денежное довольствие, получаемое в немецких марках — это что-то! Свобода! Границы открыты, и можно съездить в любую западную страну, лишь бы хватило денег, можно купить все, что пожелает душа, лишь бы хватило денег…. Деньги — самое главное, что есть в жизни! Твоя человеческая ценность определяется толщиной твоего кошелька. Многие наши военные эту западную мораль поняли очень быстро и начали делать деньги, пока не закрылась эта щедрая кормушка.

Потенциальные возможности делания денег по-русски, из ничего, определялись количеством и размером звезд на твоих погонах. Начальник склада, прапорщик, — распродавал все, что мог со своего склада. Ротный, — все, что мог утащить из роты. Генералы распродавали по-генеральски, — железнодорожными составами, оптом, и по дешевке. Советские войска уходили из Германии, кто там будет концы искать?

Я не был материально ответственным лицом, командовал стенгазетой и боевыми листками, поэтому торговать мне было нечем. Жена Ольга, после выхода из декретного отпуска, работала детским врачом в нашем госпитале, получала пусть небольшие, но деньги. Игорь, сынок, рос весело и беззаботно, получая все, что хотел, в пределах наших возможностей. Экономили, как могли, чтобы купить то, что понимали, не купим ни за какие деньги в Союзе — аппаратуру, одежду, машину. Старенький «Форд», купленный у немца, был предметом моей гордости.

И понимая, что может быть, больше никогда не сможем побывать здесь, мы все-таки отложили с Ольгой деньги на одну-единственную поездку — в Швейцарию, на знаменитые озера. После строгостей нашего режима ужасно необычно и шокирующе выглядит процесс пересечения европейских границ. Нас даже не остановили для проверки документов, и при этом пограничник еще и вежливо козырнул! Сказка, в которую верилось с трудом, все казалось каким — то невероятным сном.

На берегу по волшебному красивого озера, куда мы подъехали на отдых, рядом с нами расположилась еще какая-то семья. Мы с завистью смотрели на этих состоятельных людей, которые могли себе позволить взять напрокат яхту и бойко учиться управлять ею. Глава семейства, полноватый, весело улыбающийся мужчина средних лет, помахал нам рукой, и мы помахали в ответ. Через некоторое время он подошел к нам и обратился на английском языке. Я попытался вспомнить все знания, полученные мною на уроках английского языка, но понял, что для разговора их явно не достаточно. Выручал язык жестов, дополняющий недостаток знаний в языке.

Оказалось, что он, как и я — военнослужащий, но американской армии, и в звании майора. Он прослужил здесь пять лет, теперь его контракт заканчивается, и скоро он уезжает в Америку. Продлевать контракт не будет, так как скопил достаточно денег и собирается открыть свое дело — ресторан или бистро в Нью-Йорке. Между делом он поинтересовался, сколько получаю я — старший лейтенант советских войск. Я ответил — двести марок. О, — уважительно закивал он, — в день? Я попытался объяснить, что в месяц. Он смотрел недоверчиво и подозрительно. А солдат? Десять марок, говорю ему я. В день? — утвердительно кивает он. Нет, поясняю я, в месяц. Он просил долго сказать правду о своей зарплате, и не хотел верить в то, что я ему говорил. Он так и ушел от нас, уверенный, что я либо шутник, либо зарплата советских офицеров является государственной и военной тайной.

Возвращаться в Союз было страшно. Чтение советских газет, о том, что творилось в Союзе, пугало похлеще любого фильма ужасов. В каждом отпуске, выезжая на Родину, мы видели, как все принципы и идеалы втаптываются все сильнее и сильнее в грязь. Эту идеологическую брешь вдруг за очень короткое время заполнили западные боевики и порнофильмы, в открытую крутившиеся в выросших везде, как грибы после дождя, видеосалонах. Стало модно смеяться над патриотизмом и Родиной, стало модно быть продажным и брать взятки, стало модно быть крутым и жестоким.

Нас должны были выводить в конце года, поэтому все офицеры во время отпусков вывозили свои семьи на родину. В начале лета и я, загрузив в машину самые ценные вещи и посадив в нее жену с трехлетним Игорьком, на своем видавшем виде «Форде» выехал в родную страну. После Запада пересекая советскую границу, оказываешься в совершенно другом мире. Брест напоминал огромную барахолку, где воруют, грабят, убивают, кидают и где можно купить все, что пожелаешь. Поэтому, миновав эту клоаку, мы вздохнули с облегчением.