Антропогенный фактор - Забирко Виталий Сергеевич - Страница 49

Но когда я открыл коробочки с кристаллозаписями, то испытал сильнейшее разочарование. Сто лет тому назад кристаллозаписи осуществлялись на органических нестабильных носителях: за это время кристаллы успели помутнеть, и их грани отсвечивали грязно-желтым цветом некачественного янтаря. Вряд ли с них можно было снять хоть какую-то информацию, и, скорее всего, Ктесий возил с собой старинные кристаллозаписи как амулеты. И все же я взял их, надеясь, что детальный анализ кристаллической структуры позволит если не фрагментарно восстановить информацию, то создать более-менее достоверную версию.

Вернувшись в свой коттедж, я поинтересовался у секретаря, переправили ли ему сканированное изображение обеденного стола из коттеджа коммодора, и, получив утвердительный ответ, попросил провести криминалистическую экспертизу отпечатков пальцев с грязной посуды. Затем прошел в лабораторию, включил анализатор кристаллических структур и вложил в него кристаллозаписи Ктесия.

Экспресс-анализ показал, что восемьдесят шесть процентов информации потеряно безвозвратно, а из четырнадцати оставшихся лишь два процента претендуют на достоверную расшифровку. Остальные двенадцать процентов настолько фрагментарны, что смысловой обработке не подлежат.

Не густо. Возможно, и оставшиеся два процента содержат информацию на уровне текстовой абракадабры сильбо Аранея. Безнадежно вздохнув, я принялся вводить параметры расшифровки и уровня достоверности адаптации поврежденной информации.

— Криминалистическая экспертиза отпечатков пальцев закончена, — сообщил секретарь.

— Подожди минуту, — буркнул я, запуская адаптационную программу.

Дисплей анализатора замигал, и на нем высветилось ориентировочное время обработки поврежденной кристаллозаписи. Три-пять часов. Что ж, не все делается так быстро, как хотелось бы. К сожалению.

Я отключил дисплей и откинулся на спинку кресла.

— Докладывай, — разрешил секретарю.

— На столовых приборах выявлены отпечатки пальцев только одного человека, и они принадлежат коммодору Гримуру.

Брови у меня сами собой полезли на лоб.

— Не понял? Он что, обедал один и ел из двух тарелок?

— Такой информации не имеется, — бесстрастно ответил секретарь.

— Выведи-ка мне на дисплей изображение стола! — приказал я, подозревая, что секретарь из коттеджа коммодора умышленно исказил сканирование. То есть не умышленно, на это секретарь не способен, а согласно одной из многочисленных программ защиты частной жизни, которую Гримур инициировал в системе жизнеобеспечения своего коттеджа.

На экране спроецировалось изображение стола из гостиной коттеджа коммодора с грязной посудой внезапно прерванного обеда. Нет, не вносил секретарь Гримура в изображение никаких корректировок: те же две тарелки с остатками фиолетового студня, стакан с недопитым виски, вилки, ножи — все лежало и стояло на своих местах. Или при сканировании стола секретарь Гримура заретушировал чужие отпечатки? Ну, это уже чересчур — в такое предположение я поверить не мог.

В недоумении я забарабанил пальцами по подлокотнику кресла и тут вспомнил необычный голос секретаря Гримура. Что-то он значил для коммодора… Быть может, голос принадлежал давно умершей женщине, которая много значила в жизни Минаэта? Тогда можно предположить, что коммодор поставил лишний прибор для нее и устроил нечто вроде поминок…

— Будь добр, — попросил я секретаря, — узнай по своим каналам, есть ли прототип у голоса, присвоенного коммодором своему секретарю, и если это так, то выясни, кому он принадлежал. Только действуй осторожно, вполне возможно, что на эту информацию наложена блокада, стирающая память при попытке проникновения в программу.

— Попрошу вас снова предъявить жетон высшего уровня допуска, чтобы я имел право вмешаться в чужую личную жизнь.

— А одного раза недостаточно? — пробурчал я, прекрасно зная, что от инструкции секретарь не отступит ни на йоту.

— Нет. Для вмешательства в чужую личную жизнь требуется контактное подтверждение уровня допуска.

— У коммодора Гримура уже нет личной жизни. Он скончался.

— В мою сеть не введено данных о смерти коммодора Гримура. Попрошу предъявить допуск, в противном случае ваше распоряжение аннулируется.

Я достал жетон и опустил его в щель идентификатора.

— Начинай… — сказал я и в этот момент увидел на обеденном столе коммодора то, на что раньше не обратил внимания. — Ну-ка, разверни изображение, чтобы я видел стол сверху!

Изображение послушно повернулось, и с этого ракурса было хорошо видно, что на тарелке коммодора лежали грязные нож и вилка, а у другой тарелки нож и вилка покоились на столе по обе ее стороны, как их положили при сервировке. Никто и не думал к ним прикасаться. Похоже, что Гримур все-таки ел один из двух тарелок… Моя версия о поминальном значении обеда имела шансы на достоверность, если бы не одно «но». Из поминальной тарелки никто не ест, к тому же тогда должен был стоять и второй стакан с виски…

Любое расследование я всегда начинал с выяснения мелочей — тогда общая картина прорисовывалась четче и причины поступков фигурантов легко объяснялись. Но сейчас я почувствовал, что в своих предположениях ухожу в область второстепенных фактов. А в таких случаях, чтобы не зациклиться на несущественном, тормозящем расследование, лучше всего переменить направление анализа.

Я убрал изображение обеденного стола из гостиной коммодора и вызвал медиколога.

Борацци сидел на ступеньках своего коттеджа и курил. Вид у него был сумрачный, а сам он необычно трезв. Как стеклышко.

— Добрый день, Рустам.

Он одарил меня тяжелым взглядом.

— Я бы не сказал, Вольдемар, что день выдался добрый. Скорее, наоборот.

— Согласен. — Извиняясь за нечаянную нелепицу, я развел руками. — Что показало вскрытие?

Посасывая чубук трубки, Борацци помедлил с ответом, затем глубоко затянулся и посмотрел мне в глаза. Былой подозрительности в его взгляде не было. Было откровенное неприятие. Меня и всего того, что происходило на платформе.

— За сегодняшний день в моем распоряжении был только один труп. О результатах вскрытия я вам уже доложил.

— Не понял? А Гримур? А Ктесий? А Араней?

— То, что осталось от коммодора и координатора, называется останками, и провести вскрытие разложившихся тел не представляется возможным.

С трудом, но я сдержался, чтобы не взорваться. Мало мне секретаря, постоянно поправляющего фразеологию, так и медиколог туда же.

— Как погляжу, Рустам, вам доставляет удовольствие пикироваться. К чему бы это? Спиртное закончилось?

— Спирта у меня — море, но я вас уже ставил в известность, что в роли агента СГБ вы мне не нравитесь.

— А я не претендую на роль собутыльника, — отрезал я. — Оставим личную неприязнь в покое и займемся работой. Что вам удалось узнать по останкам Гримура, Ктесия и Аранея?

Медиколог глубоко затянулся, выпустил несколько красивых колечек и аккуратно проткнул их струйкой дыма. Я молча ждал ответа, наблюдая, как он упражняется в искусстве табакокурения.

— На когда похороны назначить? — неожиданно спросил он, не глядя на меня.

— После того, как вы представите мне полный отчет об экспертизе останков.

— Значит, завтра в одиннадцать утра… — вздохнул Борацци и принялся выбивать трубку о ступеньки.

Я молча ждал, не собираясь вступать с ним в полемику.

— Экспертиза останков коммодора и координатора показала странную, но, в общем-то, ожидаемую картину, — наконец начал он, пряча трубку в карман. — Исходя из данных структурного анализа, возраст останков соответствует девяносто двум с небольшим годам, как если бы Гримур и Ктесий погибли почти столетие назад, причем одновременно. Это подтверждает гипотезу о том, что «лишние» годы они прожили в своеобразном темпоральном коконе, методика создания которого неизвестна. Я попытался найти событие, которое бы соответствовало этой дате, и мне это удалось на удивление довольно быстро. Девяносто два года четыре месяца и шесть дней тому назад звезда Патимат превратилась в сверхновую.