Мародер - Забирко Виталий Сергеевич - Страница 35

Я махнул рукой и открыл дверь. Чего по шапке плакать, когда голова к плахе склонилась?

В гостиной кто-то был, и я тупо уставился на полоску света, пробивавшуюся из-под двери.

– Чего встали на пороге, Егор Николаевич? – донесся из гостиной голос Воронцова. – Проходите, не стесняйтесь, будьте как дома.

Ну да, кто еще мог быть в столь поздний час? Впрочем, для кого поздний, а для кого – урочный. Служба стабилизации не спит, не дремлет. Я шагнул вперёд, открыл дверь в гостиную и остановился. Тень благоразумно спряталась за дверной косяк.

В голове отстраненно пронеслось, что и сэр Джефри предлагал располагаться в его номере как дома. «Ушибленный копчик», «быть как дома» – не слишком ли много случайных совпадений?

– Как вы светитесь! Рождественская елка, да и только! – воскликнул таймстебль. – И лицо в крови… Случилось что-то?

Я ничего не ответил, продолжая молча стоять в дверях гостиной. Воронцов сидел за обеденным столом, до ушей растянув в улыбке жабий рот. Нравилось ему быть блюстителем стабильности, нравилось унижать и приводить приговор в исполнение.

– Проходите, проходите, – растекаясь елеем, снова предложил он. – Присаживайтесь.

– Согласно закону в моем распоряжении двадцать четыре часа личного времени, – сказал я. – И это время я хотел бы провести без вас.

Таймстебль гаденько усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Уже не двадцать четыре, а двадцать три часа двенадцать минут, – поправил он. – К тому же закон не запрещает таймстеблю находиться рядом с преступником.

Я смерил его испепеляющим взглядом, молча развернулся и вышел из гостиной.

– Куда вы? – растерялся Воронцов, но я не ответил. Вошел в ванную комнату, закрыл на щеколду дверь и принялся раздеваться.

Тень просочилась в щель под дверью, услужливо включила душ, но сама в ванную забираться не стала. Почувствовала, что хозяину не до развлечений. Пока я принимал душ, а затем обрабатывал витаколлатеном рану на голове и ссадины на груди, тень неподвижно стояла у двери, словно охраняя вход.

Пару раз к двери подходил таймстебль, стучался, что-то говорил, но я не прислушивался, а во второй раз вообще матом послал. А что? Теперь мне все можно.

Подождав, пока первая порция витаколлагена впитается в кожу, я повторил процедуру. На четвертые сутки ребра срастутся, а рана на голове зарастет в течение сорока восьми часов, да так, что и шрама не останется. Беда только в том, что не было у меня четырех суток, и сорока восьми часов тоже не было. До вытирки, как сказал таймстебль, оставалось двадцать три часа двенадцать минут, а сейчас и того меньше.

Закончив обрабатывать раны, я надел халат, открыл дверь. Тень скользнула под халат, повисла на мне, но в этот раз я не ощутил ее веса. Странно в общем-то, почему раньше не умела становиться невесомой? Полетала над ночной Москвой и научилась?

Я глянул на ноги, ожидая увидеть, что они полностью обтянуты черной тенью, как колготками, но ноги были самыми что ни на есть обыкновенными. Тогда я посмотрел в зеркало на свою спину и увидел нечто напоминающее трепыхающиеся черные крылышки. Этакий аггел из преисподней. Тень и здесь научилась прятаться, причем не без юмора.

Когда я вошел в гостиную, то увидел ужинающего за столом таймстебля. Преотвратное зрелище. Пальцами он извлекал из большой кружки ползучую ржавую плесень, отправлял ее в рот и закусывал листочками отрывного календаря.

– Пока вы мылись, я решил перекусить, – сообщил он набитым ртом. – Не возражаете?

– Не возражаю. Чувствуйте себя как дома, – процедил я, надеясь, что он ответит так же, как я ответил сэру Джефри: «С этим у меня проблемы». Очень хотелось убедиться, что сэр Джефри работает на службу стабилизации.

Но он ответил по-другому, явно мстя мне за предложение отведать красной икры:

– Спасибо. Не желаете присоединиться? – Приглашающим жестом он пододвинул ко мне кружку. – Листки календаря не предлагаю, вкус у них так себе. Вот когда печать на бумаге осуществлялась со свинцовых матриц – это да!

Воронцов мечтательно закатил глаза.

– Вас бы сейчас сфотографировать и снимок на Украину переслать для рекламного плаката. Цвет ржавой плесени там сейчас ценится, а у вас и физиономия подходящая – один в один как у их президента.

Я подошел к бару, достал бутылку водки, стакан, сел напротив. Воронцов так и не удовлетворил мое любопытство – связан он с сэром Джефри или нет. Да и какое это имело значение при тех крохах времени, которые остались до вытирки?

– Не советую пить, – строго сказал Воронцов, наблюдая, как я наполняю стакан.

– Это еще почему? – не согласился я, продолжая наливать. – Приговоренному к смерти не отказывают в последнем желании.

Воронцов взял стакан и отодвинул в сторону.

– Зачем, по-вашему, преступнику дается двадцать четыре часа после флуктуационного сдвига? – спросил он.

– Чтобы он привел мирские дела в порядок, – криво усмехнулся я, – и с чистой душой канул в небытие.

Я потянулся за стаканом, но Воронцов отодвинул его еще дальше.

– Это время дается для того, чтобы преступник попытался исправить флуктуационный сдвиг.

– Да неужели?! – воскликнул я с таким видом, будто услышал спасительную новость, и заглянул в мутные глаза блюстителя стабильности. Но не увидел в них ожидаемого злорадства. И глаза, и выражение лица Воронцова были серьезными, словно его в самом деле тревожила моя предстоящая вытирка.

Тогда я встал, принес из ванной комнаты пиджак и вывернул из потайного кармана на стол осколки разбитого вдребезги джампа.

– Еще вопросы будут?

Я бросил пиджак на пол, сел и снова потянулся к стакану. Однако и в это раз его не получил.

– У вас что, нет запасного джампа?

– И об этом меня спрашивает блюститель стабильности?

Я выразительно посмотрел на Воронцова. Производство джампов строго контролировалось службой стабильности, к тому же их изготавливали с настройкой на индивидуальные характеристики владельца, поэтому никто другой воспользоваться джампом не мог. Любой, кто пытался кустарным образом настроить джамп или сделать его дубликат, легко вычислялся по флуктуационному следу, и соответствующие санкции следовали незамедлительно.