Мародер - Забирко Виталий Сергеевич - Страница 73

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Она была то трепетной, то страстной, отдаваясь не только телом, но и душой, и я полностью терял голову, сливаясь с ней воедино, как если бы мы были двумя половинками одного существа, которые долго искали друг друга и наконец-то. воссоединились.

До сих пор я относился к сексу прагматически, как к естественной физиологической акции, наподобие приема пищи. Приперло, пошел на Тверскую, снял проститутку, удовлетворил похоть и – свободен. Что может быть так, как со Златой, я и не догадывался. Представления не имел.

Она спала на моем плече, тихонько посапывая в ухо, ее левая грудь бесстыдно покоилась на моей груди, и сердце стучалось к моему сердцу. Сердца стучали в унисон, и я уже не мог разобрать, где мое сердце, где ее и не стали ли они одним целым. И было сладко, и было больно, и я, прагматик до глубины души, до мозга костей, человек, который по своей профессии обязан быть и оставаться эгоистом, который и был им, неожиданно понял, что есть в этом мире кроме меня еще одно существо, которое мне дороже себя самого.

И откуда это взялось на мою голову? Ничего хорошего ни мне, ни Злате наша связь не сулила. Не было у нас будущего. О каком будущем можно говорить, если я вне времени? Будь Злата хронером, мы могли бы эмигрировать в Благословенные Времена, Когда Луны Еще Не Было, но она местная, и служба стабилизации никогда не даст разрешение на ее эмиграцию…

Червячок рационализма проснулся в сознании, подточил хлипкий фундамент безосновательных грез, и воздушный замок рухнул, вернув меня в суровую реальность. Откуда я взял, что Злата испытывает ко мне такие же чувства? Быть может, я для нее рядовой эпизод, и таких, как я, у нее вагон и маленькая тележка. Вон как на нее Марк смотрел…

Осторожно, чтобы не разбудить Злату, я высвободил плечо и переложил ее голову на подушку. Затем встал.

Злата во сне глубоко вздохнула, обняла подушку, и на губах ее заиграла улыбка.

В душе все перевернулось, и я на цыпочках вышел из спальни. Значил ли я для нее что-нибудь или нет, не имело значения – у меня язык бы не повернулся предложить ей сменить жизнь в благоустроенном мире на жизнь в неолите. Посещение с особого разрешения службы стабилизации Благословенных Времен, Когда Луны Еще Не Было, произвело на меня гнетущее впечатление. Конечно, в сравнении с будущим, из которого я сбежал, неолит действительно выглядел благословенными временами, но жителю двадцать первого века они бы показались кромешным адом.

Только сейчас я понял, что натворил. Я-то ладно, зажму волю в кулак, напьюсь до состояния дров и как-нибудь переживу. Но если Злата… Нет, нет и нет! Надо рвать наши отношения, резать по живому для ее же блага. Ничего у нас быть не может… И не должно.

И все же кое-что я сделаю. Пусть будет у нее обо мне хоть какая-то память.

Я аккуратно прикрыл дверь в спальню, вышел в прихожую и, покопавшись в карманах куртки на вешалке, извлек бриллиант. Жаль, что перстенек заказать не успел… Оглянувшись, я увидел на полочке под зеркалом сумочку Златы и открыл ее.

Как и у каждой женщины, чего только не было в сумочке, но больше всего поражала большая, едва не с пол-литровую банку, коробка с надписью «Пудра». Странно, мне казалось, что в начале двадцать первого века женщины давно забыли о порошковой пудре и все как одна перешли на тональные кремы, но поди же ты… Впрочем, для меня и к лучшему. Брошу бриллиант в пудру, и Злата не скоро его обнаружит. Тогда, когда между нами все давным-давно травой зарастет.

Однако когда я открыл коробку, она оказалась не только пустой, но и чистой, будто вымытой. Ни пылинки пудры, ни ее запаха… Зачем тогда Злата таскает с собой пустую коробку? Женщина есть женщина, и нечего искать логики в вещах, которые она носит в сумочке.

Не став копаться в сумочке, я оглядел содержимое – ничего подходящего, чтобы спрятать бриллиант, не нашел и бросил камешек на дно. Авось когда-нибудь обнаружит. А потеряет – так тому и быть. Не угадал Иван-«небожитель»: не пригодился мне бриллиант в будущей жизни… Или именно это он имел в виду?

Закрыв сумочку, я постоял немного в прихожей, глянул в зеркало и тут же отвернулся. Видеть себя, мерзавца, не мог. Тогда я прошел на кухню, заглянул в холодильник. Пива не было, а водку, пока Злата здесь, пить не хотел. Набрал в чайник воды, поставил на плиту, достал из шкафчика банку растворимого кофе. Натуральный кофе меня, как и всех людей, бодрит, а растворимый почему-то расслабляет. Есть все-таки в реликтах что-то от постантов – мы тоже не совсем люди, и у нас наблюдаются зачаточные изменения метаболизма.

В ожидании, пока закипит вода, я подошел к окну и выглянул. С неба сияла половинка луны, и на плоской крыше панельной двенадцатиэтажки я увидел Сатану, и был он не один. Белая, лохматая кошечка, почти таких же размеров, что и Сатана, гордо восседала по центру крыши, а Сатана кружил вокруг нее, то униженно приседая на лапах, то замирая в охотничьей стойке. Кошечка не двигалась с места и только поворачивала голову вслед за Сатаной. Глаза у нее изредка вспыхивали янтарным огнем, а у Сатаны светились зеленым. Я непроизвольно перевел взгляд на оконное стекло и не увидел на нем привычных пятен кошачьего макияжа. Неужели страж научился двигать материальные предметы сквозь стекло? Вполне возможно, он постоянно учится…

Теплые ладони коснулись спины, я вздрогнул от неожиданности и повернулся.

– Что ты делаешь в полумраке? – сонно пробормотала Злата, прижимаясь ко мне. От прикосновения обнаженной груди меня будто током ударило.

– Кофе готовлю… – судорожно сглотнув, признался я. – Не спится. Будешь кофе?

– Не… Я спать хочу…

– Тогда иди спи.

– Не хочу спать с подушкой, хочу с тобой, – по-детски надув губы, капризно протянула она.

– Иди, я кофе попью и приду.

– Точно придешь?

– Куда я денусь, – усмехнулся я, с горечью понимая, что деваться куда-нибудь мне просто необходимо. Не для себя – ради нее.

– А что ты увидел за окном?

– Ничего.

Я попытался загородить собой окно, но она отвела мою руку, просунула голову под мышку и выглянула.

– Что значит ничего? Ночь, луна… – Она зябко передернула плечами. – Вид из окна какой-то странный, будто город мертвый. Ни огонька, ни души…