Тайна королевы - Зевако Мишель - Страница 63

— А вы уверены, что отец Людовика XIII — Генрих IV? — саркастически усмехнулась Фауста. — У меня есть два письма, подписанные одно — Марией Медичи, а другое — Кончино Кончини, не оставляющие сомнений, что Генрих IV отнюдь не является отцом нынешнего юного короля.

Фауста торжествовала. Пардальян же смерил ее долгим взором и бесстрастно произнес:

— Понимаю вас. Если юный король, а возможно, и его брат, маленький герцог Анжуйский, не являются сыновьями Генриха IV, значит, они не имеют права претендовать на французский трон. Это вы хотите сказать?

— Это сказал бы каждый, — многозначительно ответила Фауста.

— Согласен, — улыбнулся Пардальян. — Однако они скорее всего написаны той же самой рукой, которая подправила акт о крещении дочери Кончини. Впрочем, меня это не касается. Для меня имеет значение только одно: отец (шевалье сделал ударение на этом слове) Людовика XIII, предчувствуя свою близкую гибель, был уверен, что как только его не станет, вокруг трона его малолетнего сына начнется грызня. И он попросил меня, если в том будет необходимость, прийти на помощь мальчику. И я пообещал ему это, сударыня. А вы знаете, что только смерть может помешать шевалье де Пардальяну сдержать свое слово.

Теперь шевалье уже обращался к герцогу Ангулемскому:

— Видите, сударь, я оказался в стане ваших противников только потому, что меня призывает туда долг, коему я не могу изменить, не унизив себя в своих собственных глазах. Более того, надеюсь, я сумел доказать вам, что, вступая в игру на стороне этой страшной женщины, вы рискуете навеки обесчестить себя. Если вы желаете сохранить мою дружбу и мое уважение, то вы знаете, что нужно сделать. Решайте же скорей… иначе мне придется поверить, что голос вашего честолюбия окончательно заглушил голос вашей чести.

Пардальян взывал к искренней и пылкой натуре герцога, но безрезультатно. Герцог колебался, размышлял, просчитывал. Фауста торжествующе улыбалась. Пардальян был холоден и невозмутим как никогда. Оба поняли, что герцог упорствует в своем решении: он не откажется от попытки заполучить трон. В самом деле, смущенный Ангулем попытался начать переговоры:

— Но вы же знаете, Пардальян, что трон по праву принадлежит мне. Я только хочу вернуть свое достояние.

— Я не настолько учен, чтобы спорить с вами на эту тему, — ответил шевалье. — Дискуссии — не мой конек. Я могу только напомнить вам кое о чем: в 1588 году, когда Генрих III, подобно раненой птице, в страхе бежал от грозы, вызванной кознями этой особы, и бросил трон на произвол судьбы, когда Гиз, некоронованный король Парижа, не осмелился провозгласить себя королем Франции, я предложил вам занять этот трон и был готов помочь вам сделать это. Вы отказались, признав, что не имеете на него права, ибо хотя вы и сын короля, но ваша мать не была королевой.

— Я был молод и сходил с ума от любви, — взволнованно пробормотал Ангулем.

Словно не слыша его, Пардальян бесстрастно продолжал:

— Сегодня вы хотите, прибегнув к самым низменным уловкам, похитить трон, который я готов был завоевать для вас своей шпагой — при свете дня и в честном бою. Теперь же я связан клятвой и обязан защищать трон от любых посягательств на него. Поэтому вы неминуемо столкнетесь со мной на своем скользком пути. Отныне мы с вами враги, сударь. Надеюсь, вам понятно, что по дороге на престол вам придется перешагнуть через мой труп.

Он встал, привычным движением поправил перевязь и с насмешливой улыбкой, столь хорошо знакомой его врагам, галантно поклонился с видом человека, собравшегося уходить.

— Итак, сударыня, мы снова враги. Какой бы страшной и жестокой ни была наша борьба в прошлом, это всего лишь детские забавы по сравнению с теми сражениями, которые ожидают нас завтра. Думаю, что последний поединок завершится только смертью одного из нас.

В словах его не было ни угрозы, ни предостережения. Он просто излагал факты и делал это столь бесстрастно, словно речь шла о ничего не значащих пустяках, а не о грозном ратоборстве, кое окончится гибелью одного из соперников. И словно не осознавая, какие страшные последствия повлекут за собой его речи, Пардальян небрежно произнес:

— А так как один из нас непременно убьет другого, то я бы посоветовал вам опередить меня: убейте меня… убейте, пока я в вашей власти.

— Совет неплох, — согласилась Фауста, — и я последую ему.

— Зовите же ваших наемных убийц, и покончим с этим побыстрее, — вызывающе ответил Пардальян, готовясь к бою.

— Прежде сядьте, шевалье, — любезно пригласила его Фауста и объяснила: — Вы высказали все, что хотели, и я выслушала вас со всем вниманием, которого ваши слова, несомненно, заслуживали. Теперь мне бы тоже хотелось кое о чем вам сообщить.

— О, принцесса, — насмешливо воскликнул Пардальян, — я готов слушать вас так долго, как вы того пожелаете, и с не меньшим вниманием, ибо ваши слова, несомненно, тоже его заслуживают.

Заняв место в своем кресле, он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и с нарочитым вниманием приготовился слушать. Трудно было ожидать более спокойного и безмятежного вида от человека, у которого за спиной стояла смерть. Однако ум Пардальяна продолжал лихорадочно работать:

«Она готовит очередной предательский удар. Черт побери, что она придумала на этот раз?»

Видя, что Пардальян сел, Фауста, призвав на помощь все свое обаяние, начала говорить:

— Я не собираюсь произносить длинную речь. Во-первых, хочу вам сообщить, что у меня во дворце нет наемных убийц. Вы знаете меня, поэтому можете поверить мне на слово.

— Я верю вам, сударыня, — сосредоточенно произнес Пардальян. — Но судите сами, я в полной растерянности, ибо — не сочтите мои слова за упрек — вы не приучили меня к такому мягкому обращению.

Про себя же он воскликнул:

«Ах, черт, это начинает меня беспокоить!»

— Я отнюдь не собираюсь проявлять излишнее великодушие, — озабоченно ответила Фауста. — Вы дали мне превосходный совет, и я собираюсь ему последовать. Но для этого мне никто не нужен. Я сама убью вас.

— О, какая честь… — саркастически усмехнулся Пардальян и насторожился:

«Внимание, шевалье! Она явно что-то замышляет. Но, черт побери, что меня ждет на этот раз?»

Внешне он ничем не выдал своего беспокойства, только рука его инстинктивно потянулась к шпаге. Ноздри его затрепетали, словно он пытался учуять запах опасности, поджидавшей его где-то поблизости, а слух обострился до предела.

— На этот раз, Пардальян, поединок наш будет недолгим, — продолжала Фауста.

С леденящей душу улыбкой она медленно подняла правую руку, желая дать Пардальяну возможность как следует рассмотреть ее.

— Чтобы обратить вас в ничто, достаточно будет одного удара этой руки. Смотрите.

Пальцы ее согнулись, словно обхватив рукоятку невидимого кинжала. Пардальян, неотрывно следивший за ее движениями, внутренне собрался и приготовился отразить удар, хотя ясно видел, что в руке ничего не было. Фауста подняла сжатую в кулак руку еще выше и со всего размаху опустила ее на угол стоявшего справа от нее низенького столика.

В ту же секунду на глазах у растерявшегося Карла Ангулемского часть пола, где стояло кресло Пардальяна, обрушилась вниз. На мгновение более краткое, чем вспышка молнии, мелькнули взлетевшие вверх руки шевалье, пытавшегося схватиться за край разверзшейся под ним пропасти. Затем и Пардальян, и его массивное кресло исчезли, а откуда-то из глубины раздался приглушенный вскрик.

Бледный, растерянный, герцог Ангулемский с хриплым воплем бросился к краю зияющей перед ним черной дыры:

— Что вы наделали!..

— Я выиграла поединок с тем единственным человеком, который мог разрушить наши планы. Считайте, что мы уже победили, теперь наш успех — только дело времени, — хладнокровно ответила Фауста.

— Он был моим другом… моим лучшим другом… — рыдал герцог.

— Он был избранником моего сердца, — печально произнесла Фауста.

Но, мгновенно взяв себя в руки, она решительно завершила: