Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 13

— Подобная стратагема напрашивается сама собой. Как же вы-то этого не предугадали?

— Я догадывался — Бардо ведь не дурак. Я думал, что знаю, кто из пайщиков мне предан, а кто нет, но, видимо, просчитался. Я был занят другими делами. Создавать новые религии — это, знаете ли, не пустяк.

Данло улыбнулся. Пилоту, искушенному в математике, не так-то легко признаться, что он просчитался. Но Бардо, при всем своем хитроумии, мог быть беспечен до крайности. Под “другими делами” скорее всего подразумевались романы с молодыми красотками, желавшими любым способом попасть на Путь Рингесса.

— Дела Ханумана, очевидно, шли более успешно, — заметил лорд Николос.

— Он выпихнул меня из моей же церкви, ей-богу! И сам стал Светочем Пути!

— И рингисты пошли за ним?

— Очень многие, — признался Бардо. — Овцы, одно слово, — кто бы еще пошел в самом начале за таким злосчастным, как я? Сперва я пытался устраивать мнемонические церемонии у себя дома, и с полгода в Невернесе существовало два Пути Рингесса. Но я уже перестал вкладывать в это душу — в религию то есть. При виде того, что вытворяет Хануман с моей церковью, мне хотелось плакать.

Бардо сказал, что Хануман полностью подчинил себе Орден — не ради вспоминания Старшей Эдды и поклонения Мэллори Рингессу, а исключительно ради власти. Еще несколько лет назад он заключил секретный пакт с Главным Цефиком, лордом Одриком Паллом, которому помог стать главой Ордена. Теперь лорд Палл сумел внести в каноны Ордена поправку, впервые в истории отменявшую для академиков запрет исповедовать какую-либо религию. Отныне членам Ордена рекомендовалось и даже предписывалось принять Три Столпа Рингизма и подключиться к компьютеру Ханумана, где якобы хранилась в виде ярких виртуальных образов память Старшей Эдды. Лорд Палл стремился влить в свой старый застойный Орден взрывчатую энергию новой религии, и Хануман обратил в свою веру многих пилотов, способных проповедовать Путь Рингесса в Цивилизованных Мирах и за их пределами. Скоро, сказал Бардо, Путь Рингесса и Орден станут единым религиозно-научным образованием, обладающим безграничной властью.

Бардо закончил свою речь, и в зале воцарилось молчание.

Затем лорд Николос, не желающий верить собственным ушам, моргнул и проговорил:

— Это плохо, очень плохо.

В самом деле — мог ли он или кто-либо из лордов предвидеть, что эта новоявленная вселенская религия поглотит Орден и многие Цивилизованные Миры за каких-нибудь пять лет?

— Я никогда не доверял религиозному чувству, — продолжал лорд Николос, — не понимая при этом истинной причины своего недоверия. Теперь она мне ясна. Я приношу свои извинения всем лордам, мастерам и специалистам Ордена. Если бы я знал, какую опасность представляет этот человек со своим культом, — он указал пальцем на Бардо, — я никогда не допустил бы разделения Ордена. Нам следовало остаться в Невернесе и приложить все свои силы для борьбы с этой гнусностью.

Oн не добавил, что лорд Палл многих назначил в Экстрианскую Миссию именно потому, что они выступали против Пути Рингесса. И первым в списке стоял Данло ви Соли Рингесс, который стал теперь смертельным врагом Ханумана и открыто высказывал свое негативное отношение к новой религии. Что касается самого лорда Николоса, он был только рад сбежать от того, что ныне именовал гнусностью, и стать главой Нового Ордена подальше от Невернеса.

— Кто может знать, что готовит нам будущее, — сказал в ответ Бардо. — Если б я знал, что этот гаденыш Хануман украдет у меня церковь и превратит мое учение в гладышево дерьмо, я не провел бы ни одной мнемонической церемонии.

— Что поделаешь — вы, как всякий пророк, полагали, что знаете тайну вселенной, которой должны поделиться со всеми и каждым.

Бардо, задетый и рассерженный этим замечанием, сказал:

— Что я знаю, то знаю, ей-богу! Я вспомнил то, что вспомнил. Старшая Эдда реальна. Я здесь не единственный, кто проник в нее. Морена тоже пила каллу у меня дома, хи Сул Эетареи, и Аларк Утрадесский. Сам Главный Мнемоник приобщился к Эдде, а Данло ви Соли Рингесс прославился своим воспоминанием. Правда есть правда! И не нужно винить религиозное чувство, ведущее нас к истине. Плохо лишь то, что мы сами делаем из наших религий. Как только человек начинает восхождение к божественным высотам, все благословенное и возвышенное почему-то портится, как отборные яблоки, выставленные на солнце. Я, Бардо, это знаю лучше кого бы то ни было.

И я тоже, подумал Данло, вспоминая собственное знакомство с Путем Рингесса.

— Не стану с вами спорить. — В голосе лорда Николоса прозвучала холодная сталь.

— А я не для того шел сюда через галактику, чтобы спорить.

— Чем бы вы поначалу ни руководствовались, Путь Рингесса — это то, что он есть. И того, что вы сделали, не отменишь.

— Думаете, я сам не сознаю этого? — вскричал Бардо. — С чего, по-вашему, я стал бы рисковать своей проклятой жизнью, чтобы рассказать вам о невернесских событиях?

— Действительно, с чего? Нам всем здесь хотелось бы это знать.

— Я должен исправить то, что сделал.

— Понимаю.

— Я способствовал разрастанию рака — теперь я прошу вашей помощи, чтобы вырезать его, пока не поздно.

И Бардо, поклонившись лорду Николосу, приступил к заключению своего рассказа. Потеряв свой прекрасный собор и отказавшись от попытки устроить у себя на дому оппозиционную церковь, Бардо впал в черную меланхолию. Он на пять дней заперся в своей комнате, отказываясь (как ни трудно в это поверить) от еды и питья, приносимых ему верными друзьями. Сидя в роскошном инкрустированном кресле, он помышлял о самоубийстве. Но Бардо не принадлежал к суицидальному типу. Когда дни глубокой зимы стали совсем короткими, а морозы почти смертельными, ярость его обратилась наружу. Он решил, что убить следует не себя, а Ханумана ли Тоша, лорда Палла, на худой конец — собственную кузину Сурью Суриту Лал, некрасивую маленькую женщину; она была самой преданной сторонницей Бардо, пока Хануман не обворожил ее и не толкнул на измену. Он должен был убить хоть кого-то, и в ту глубокую зиму это не представлялось невозможным, ибо в Невернесе настали недобрые времена.