Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 46

Бургос Харша, никогда не поддерживавший избрание Палла главой Ордена, отозвался своим скрипучим голосом: — Чем же он, собственно, нам угрожает? И почему об этом умалчивается?

— Скоро вы все узнаете, — ответил лорд Палл — на этот раз через переводчика.

— Как скоро? — рявкнул Харша, словно шегшей в брачную пору.

— Очень скоро. — Лорд Палл побарабанил белыми пальцами по столу — то ли подавая какой-то тайный знак своему цефику, то ли показывая, что испытывает нетерпение не меньше, чем Харша.

— Чего же мы ждем?

— Ханумана ли Тоша, — ответил лорд Палл. — Я попросил его присутствовать на заседании.

Эта новость, приятно взволновавшая Колению Мор и других лордов, поклонявшихся Хануману как Светочу Пути Рингесса, понравилась далеко не всем. Темнокожий Вишну Сусо, сосед Палла по столу, поглаживая свою морщинистую щеку, осведомился:

— Разумно ли это? Стоит ли создавать подобный прецедент?

— Он Светоч Пути, но не лорд Ордена, — добавил Бургос Харша.

Элегантная Ева Зарифа напомнила с саркастической улыбкой:

— Он вообще не принадлежит к Ордену, поскольку отрекся от своих обетов пять лет назад.

Некоторое время лорды обсуждали порядок отношений, долженствующих существовать между Путем Рингесса (в лице Ханумана ли Тоша) и Орденом. Одни, включая Бургоса Харшу, стояли за строгое разграничение двух этих сил; если даже Орден снимет древний запрет на исповедание его членами какой-либо религии и тем практически одобрит исповедание рингизма, не следует все же слишком тесно связывать цели Ордена с этой новой религией. Другие указывали, что большинство членов Ордена уже приняло рингизм. Их цель — стать богами, поэтому Орден тоже должен двигаться к этой великой цели. Он должен эволюционировать, признав принципы рингизма и оказав Хануману ли Тошу помощь в распространении рингизма среди звезд. При этом Орден останется Орденом, и его судьбу по-прежнему будет определять Коллегия Главных Специалистов.

Третья фракция, возглавляемая Коленией Мор, полагала, что Ордену и Пути Рингесса предназначено слиться в единое, славное и могущественное целое. Большинство народов Цивилизованных Миров уже видит в Ордене руку рингизма — а в рингизме орудие древнего, но все еще могучего Ордена.

Коления Мор заявила лордам, что чем скорее они сменят свои разноцветные одежды на золотые, тем легче станет неизбежный переход Ордена к поистине несокрушимой мощи.

— Мы все должны принять мировоззрение Ханумана ли Тоша и подчиниться его руководству, — говорила она. — Пусть официально он не лорд Ордена — он заслужил право называться лордом Хануманом, как никто другой. И мы сегодня должны приветствовать его здесь, как члена Ордена. Он никогда не отрекался от своих обетов, как утверждают некоторые. Он вынужден был уйти только потому, что закон воспрещал ему занимать пост в религиозном движении. Это правило принимал еще Хранитель Времени, и оно давно устарело. Я предлагаю, чтобы всем несправедливо изгнанным из Ордена, наподобие Ханумана, позволили заново принести обет и…

— Сейчас не время для подобной дискуссии, — прервал ее лорд Палл через молодого цефика. — Я пригласил Ханумана потому, что события приняли угрожающий оборот для всего Невернеса — и Хануман может помочь нам справиться с этой угрозой.

В этот самый момент, словно по сигналу, двери в первую приемную отворились, и вошел Хануман ли Тош. На его бритой голове блестела алмазная шапочка-контактерка, обеспечивающая Хануману связь с другими, более объемными компьютерами — возможно, даже с Вселенским, подумал Данло.

Этот символ тайной власти приковывал к себе взоры всей Коллегии.

Хануман не стал выше ростом с тех пор, как они с Данло расстались, но обрел какую-то таинственную стать. В своем длинном, безупречно скроенном золотом одеянии, с ослепительной улыбкой, он походил на солнце, внезапно озарившее зал. Но не только его харизма и его неземная красота завораживали присутствующих — это было нечто более глубокое, некий внутренний огонь, связующий Ханумана со страданием его собственной души и с тайными муками всех, кто к нему приближался. Казалось, что он постоянно смотрит в себя, в то страшное вместилище пламени, куда не смеют заглянуть другие. Он находил гордость в том, что терпел боль, испепелившую бы низшее существо. Ибо он горел не только духовно, но и физически — все его движения говорили о том, что каждую клетку его тела подогревает свой крохотный огонек.

Данло был уверен, что лоб Ханумана пылает, как в лихорадке. Хануман шел по черным плитам пола, и Данло казалось, что он видит инфракрасные тепловые волны, исходящие от его рук, его сердца, его благородно вылепленной головы. Через глаза, как ни странно, этот огонь почти не излучался.

Глаза у Ханумана были холодные, дьявольские, льдисто-голубые, как у ездовой собаки. Шайда-глаза, в десятитысячный раз подумал Данло. В этих глазах видны невероятные мечты и холодные кристаллические миры, где нет ни любви, ни подлинной жизни — а еще холодная, ужасная и прекрасная воля к совершенству. Именно эта воля, в первую очередь, и отличает Ханумана от других. Именно поэтому сам лорд Палл боится его. За всю жизнь Хануману встретился только один человек, равный ему по силе воли, — и это Данло ви Соли Рингесс. Когда-то Хануман любил Данло, но теперь его ненависть к прежнему другу ясна всем — она наполняет его глаза бледной, холодной яростью.

— Здравствуй, Данло, — сказал Хануман, остановившись перед стулом в центре зала, легко и свободно, словно встретил на улице знакомого. Бертраму Джаспари, Малаклипсу Красное Кольцо и ста двадцати собравшимся здесь лордам он почти не уделял внимания. — Я не думал, что увижу тебя снова, но чувствовал почему-то, что увижу.

— Здравствуй, Хануман. Я рад, что мы встретились.

— В самом деле?

Данло попытался улыбнуться, но не смог; он смотрел Хануману в глаза, и ему казалось, что два голубых факела вжигаются в его мозг.

Я не должен его ненавидеть, думал он. Не должен.

— Рад, что увидел своими глазами… каким ты стал. — Глядя в глаза Ханумана, Данло растворялся в мире памяти и боли.