Экстр - Зинделл Дэвид - Страница 20

– Однако его все-таки создали, – сказал он. – В некотором смысле он – живое существо, правда? И если он действительно живой, если ему подарили жизнь, как вам или мне, мы должны отнестись к его благословенной жизни с почтением, хотя она и шайда.

Идеопласты померкли, как будто кто-то выключил свет.

Потом из динамика вышли и повисли в воздухе другие: Ты странный. Только самый странный и прекрасный из людей способен оправдать бога, который готов уничтожить всю галактику, а с ней и весь человеческий род.

Данло, глядя на свои раскрытые ладони, припомнил коечто, почти забытое, о себе самом. В дни своей романтической юности он мечтал стать асарией. Это древнее слово обозначает человека, достигшего высшей степени развития и принимающего вселенную во всех ее проявлениях, даже самых несовершенных или ужасных. В память о более молодом себе, который все еще жил в нем и шептал ему на ухо оправдательные слова, Данло склонил голову и тихо произнес:

– Я сказал бы “да” всему во вселенной, если бы только мог.

На Старой Земле жили прекрасные тигры, горевшие жизнью в ее полночных лесах. И были старые, беззубые, обезумевшие тигры, которые охотились на человека. Можно полностью оправдать мир, давший жизнь тиграм, и все же сказать “нет” отдельному тигру, который может пожрать твоего ребенка.

– Возможно. Но должен ведь быть какой-то способ избегать этих несчастных старых тигров, не убивая их.

Как беззаветно ты предан своей ахимсе.

Данло подумал немного и сказал:

– Да, это так.

Что ж, посмотрим.

Эти слова встревожили Данло. Он сжал кулаки и непроизвольно надрягся.

– Что вы хотите этим сказать?

Надо испытать, насколько ты предан идеалу непротивления.

И в другом тебя тоже надо испытать. Затем тебя и пригласили сюда: для испытаний.

– Но я не хочу, чтобы меня испытывали. Я прилетел сюда, чтобы спросить вас…

Если выдержишь, сможешь задать мне три вопроса. Я играю в эту игру со всеми пилотами, которые приходят ко мне с какойто своей целью.

Данло, слыхавший об этой игре, спросил:

– А в чем они состоят… испытания?

Надо испытать, какой из тебя воин.

– Но я ведь уже говорил: я не воин.

Все мужчины – воины. А жизнь – для всего, что существует во вселенной, – это война и ничего более.

– Нет, жизнь – это… нечто иное.

От войны не убежишь, мой милый, хороший, прекрасный воин.

Данло, сжав кулаки до боли в костяшках, сказал:

– Я, пожалуй, не стану подвергаться вашим испытаниям.

Я улечу с этой Земли.

Улетать тебе не разрешается.

Данло посмотрел в окно на свой корабль, такой одинокий и уязвимый на пустом берегу. Он не сомневался, что Твердь способна вогнать “Снежную сову” в песок с легкостью человека, прихлопывающего муху.

Ты будешь отдыхать в этом доме, пока не восстановишь силы, – сорок дней, а затем начнутся испытания.

Данло, расшифровав ненавистный ему смысл идеопластов, вспомнил об одном из испытаний Тверди. Она, как и воиныпоэты Кваллара, с которыми Данло был знаком слишком хорошо, любила загадывать злосчастным пилотам две первые строчки из какого-нибудь древнего стихотворения, а испытуемый должен был закончить строфу. Справившись с этим, он получал право задать богине любых три вопроса. Твердь, обладающая неисчерпаемыми знаниями в области природы и истории вселенной, отвечала на них правдиво хотя и загадочно – порой так загадочно, что невозможно было понять. Пилот, не сумевший закончить строфу, расплачивался жизнью. Данло знал, что Твердь убила уже многих пилотов его Ордена. Она, стремящаяся всемерно оживить вселенную и познать промысел Бога, была, в сущности страшной богиней. Она без колебаний убивала тех, кто по ущербности характера или ума не мог помочь Ей в достижении Ее целей. Данло проявил глупость, надеясь, что он как сын Мэллори Рингесса будет избавлен от подобных испытаний. То, что он проделал такой путь лишь для того, чтобы стать возможной жертвой этой странной богини, и забавляло его, и раздражало.

Любя игру так же, как и жизнь (и не боящийся по дикости своего сердца играть с собственной благословенной жизнью), он сделал глубокий вдох и спросил:

– А можно я прочту вам стихи? Если вы их закончите, я соглашусь на испытание, если нет, вы ответите на мои вопросы и позволите мне улететь.

Хочешь устроить испытание мне? А если я этого не желаю?

– Тогда убейте меня сразу. В противном случае я вернусь на свой корабль и попытаюсь стартовать отсюда.

Ответа, как ему показалось, он ждал целую вечность.

Я не согласна.

Данло смотрел на багрец и кобальт этих простых идеопластов и ждал. Его сердце отсчитало три быстрых удара, пока он ждал, когда невидимая рука Тверди выдавит из этого сердца жизнь.

Благословенный мой! Я не согласна на твои условия, но и убивать тебя не стану – это было бы слишком грустно. Ты рискнул жизнью, чтобы подчинить богиню своей воле, – я даже выразить не могу, как мне это приятно.

Данло выдохнул и, прижав к глазу кулак, воззрился на новые идеопласты: Человеку не дозволено испытывать богиню, но богиня может уступить своему капризу и сыграть с человеком. Я люблю играть, Данло ей Соли Рингесс, и потому соглашаюсь на твою игру. Тысячу лет как не играла.

Данло воспринял это как повеление прочесть стихи немедленно. Торопясь, пока капризная богиня не передумала, он снова набрал воздуху и сказал:

– Это строки из одной старой поэмы, которую читал мне мой дед.

Как поймать красивую птицу, Не убив ее дух?

Какой– то миг в комнате не наблюдалось ни звука, ни движения. Данло прямо-таки чувствовал, как бурлят подводные реки информации под корой планеты, -чувствовал, как Твердь роется в своей необъятной памяти. Ему представлялись тахионы, несущиеся в миллионы раз быстрее света с этой Земли к сияющим мозгам близ других звезд. Момент тишины – и в воздухе загорелись новые идеопласты, и Данло прочел: По правилам игры строки должны быть взяты из старинного стихотворения, которое хранилось в библиотеках или звучало в устных сказаниях не менее трех тысяч лет. Тебе известны эти правила?

– Да. Ну что, вы вспомнили?

Как же иначе? Я люблю стихи, как ты – мед и апельсины.

Данло, по правде говоря, не думал, что Твердь вспомнит эти стихи. Он взял их из Песни Жизни, вместилища коллективной мудрости и знаний алалоев, живущих на заснеженных островах к западу от Невернеса. Песнь Жизни – это эпическая поэма из 4096 строк, и в ней повествуется о радости пришедшего в мир человека – и о страданиях Бога, сотворившего этот мир из огня, льда и прочихсоставных частей, вырванных Им из своего серебряного тела.

Вот уже пять тысяч лет на тайных церемониях, где бьют барабаны и обагряются кровью ножи, алалойские отцы пересказывали эту поэму своим сыновьям. Алалойский мужчина под страхом смерти не мог открыть ни единой ее строки ни одному живому существу, не прошедшему обряда инициации и не ставшему, в свою очередь, полноправным мужчиной. По этой простой причине Данло полагал, что Твердь эпоса не знает. Песнь Жизни никогда не записывалась, не ранилась в библиотеках и не рассказывалась чужим, исследующим жизнь алалоев. Данло сам не знал ее до конца. В ночь, когда он, четырнадцатилетний, стоял с окровавленными чреслами и обнаженным разумом под звездами, обряд его посвящения прервался. Его дед Леопольд Соли умер, читая первую из Двенадцати Загадок, и Данло так и не узнал продолжения поэмы. Он не знал, как можно поймать красивую птицу, не причинив ей вреда: этого жизненно важного знания в его памяти не содержалось. Если бы даже Твердь продолжала считывать его память, Она не могла прочесть то, чего он никогда не знал. Он надеялся, что Она сознается в своем неведении и разрешит ему улететь.

Выждав около шестидесяти ударов сердца, Данло облизнул сухие зубы и сказал:

– Я прочту эти строки еще раз, а вы назовите следующие.

Как поймать красивую птицу, Не убив ее дух?

Он не ожидал, что Твердь ему ответит, и опешил, расшифровав возникшие перед ним идеопласты: Никак, ибо лишать птицу свободы есть шайда.