Андреевское братство - Звягинцев Василий Дмитриевич - Страница 181

– Это ты, князь Игорь? Слава Богу... – мне показалось, она снова собралась потерять сознание.

– Княжна, откуда ты? Что случилось? Ты меня слышишь?

– Из Ржева. Большое сражение. Отец послал с письмом...

– Почему тебя одну? Что там случилось?

– Не одну, с полусотней. В Селижарово засада. Письмо здесь, – она потянулась рукой к голенищу сапога и уронила голову. Я едва успел поддержать ее, чтобы не ударилась о край лавки.

От Ржева, верхом, почти полтораста верст. Даже урожденному степняку тяжело, а тут – юная девушка, пусть даже и умелая наездница. Одно дело – княжеская охота, совсем другое – война. Рысью, галопом, карьером, через лес, буераки, речки, под вражескими пулями... Полусотня, наверное, погибла, спасая Елену... Селижарово – это плохо, это очень плохо.

Стаскивая с девушки узкие, покрытые липкой рыжей глиной сапоги, я увидел заклеенное в пергаментный конверт письмо, скрепленное красной великокняжеской печатью. Ладно, успею, несколько минут уже ничего не решают, а княжна мокрая до нитки, продута осенними ветрами, ее растрясло сотнями верст отчаянной скачки. Если даже не подхватит воспаления легких, завтра не то что в седло вновь сесть, по комнате пройти не сможет. Нам эти дела знакомы... Вот сейчас пропарить ее как следует, сделать массаж, напоить крепкой медовухой, завернуть в бурку, тогда, Бог даст, и обойдется. А поутру такое может начаться...

Когда я начал раздевать Елену, руки у меня дрожали. Чего скрывать, года два уже я был влюблен в княжну до умопомрачения. Нет – почти умопомрачения, поскольку у меня хватало сил не только избегать бессмысленных поступков, но и не подавать виду, что...

Хотя Елена, как мне кажется, догадывалась кое о чем, и обращенные на меня взгляды часто бывали благосклонны, а слова – любезны.

Хорошо, что по долгу службы мне доводилось появляться при дворе не слишком часто. И вот сейчас...

«Нет, нет, ничего не происходит. Ты просто оказываешь помощь раненому товарищу», – уговаривал я себя, сноровисто, но осторожно освобождал княжну от неуместных на ее прелестном теле предметов солдатской амуниции. Но кто-то опытный и умный собирал ее в далекий путь. Никаких не позволил ей надеть женских штучек, которые через десяток верст растерли б кожу до крови и сами расползлись бы в клочья на втором десятке.

Впервые я увидел вблизи и наяву ее остроконечные маленькие груди.

– Что ты делаешь, князь, оставь меня. – Елена вновь очнулась, дернулась назад, садясь на лавке, мне показалось – вознамерилась оттолкнуть меня ногами.

– Не думай о глупостях, Елена, я врач сейчас, а тебе очень плохо. Закрой глаза и подчиняйся. Перед дворцовым лекарем раздеться не боишься ж...

Наверное, и вправду чувствовала она себя так плохо, что прочее ей было безразлично. Она лишь слабо кивнула головой...

Не меньше часа я отогревал ее в лохани с горячей водой, оглаживал веником в парилке, проделал все приемы азиатского массажа, кое-чему обучился в банях Бахчисарая и Тмутаракани. Я трогал, гладил, мял руками каждый вершок ее тела, к которому вчера еще не мог помыслить прикоснуться даже сквозь одежду. Запоминал каждый его изгиб, выпуклость и ложбинку, каждую родинку...

Мне показалось, что полностью уже придя в себя, да и невозможно было прийти после всех лечебных манипуляций, она специально изображала расслабленность и безразличие к происходящему, потому что иначе пришлось бы встретиться со мной глазами, вступить в разговор, а каково это великой княжне признать, что в здравом уме она, обнаженная, общается наедине с почти равным себе мужчиной? Древнеримские матроны позволяли массировать и умащать себя благовониями рабам, а не патрициям, если только они не любовники.

Потом растер княжну вдобавок крепкой водкой, настоянной на травах, натянул на нее хоть и грубое, но теплое и чистое собственное белье. Завернув в черкесскую бурку, отнес в светелку за печкой.

Елена наконец ожила, лежала, распаренная, посверкивала глазами, понемногу отпивала медовуху из глинной кружки.

– Ох, истинно рай земной! – сказала она, отирая пот со лба, и эти слова вдруг резанули меня по сердцу. Не знаю, отчего, но напомнили мне эти слова о чем-то страшном.

– Спасибо тебе, князь, спаситель мой. Ведь я на самом деле, а не для красного словца заново на свет родилась. Не представляешь, как мне было жутко. Ночь, лес, дождь, дороги нет, мысли лишь о скорой смерти. До утра бы я не дожила...

Поверить ли в такое счастье – прекраснейшая девица Руси, завидная невеста, к которой сватались и кирай мадьярский, и круль польский, даже говорят, сын базилевса византийского знаки внимания оказывал, к наукам светским столь расположенная, что прошлым летом экзамены экстерном за курс царьградского университета сдала, и как бы не собралась в Сорбонне образование продолжить, лежит сейчас у меня в комнате и разговаривает не по протоколу великокняжескому, а запросто.

– Если бы с дороги сбилась – пожалуй, и не дожила. До Осташкова еще тридцать верст, никак бы не доехала... Тебе до дождя еще надо было шалашик соорудить, костерчик запалить или около коней согреваться... Но то дела солдатские, это мы знаем, как в лесу и две недели без еды и огня выжить, а ты, княжна, другим наукам обучалась...

Я говорил, а сам со страхом представлял: через версту-другую она бы непременно свалилась с седла. Только не на мои руки, а в дорожную грязь. Ну и...

– Бог миловал. – Княжна выпростала другую руку из-под мягкого войлока, вдруг провела пальцами по моей щеке. – Не только Бог, но и ты, княже. Видишь, как получилось? Давно я праздно мечтала оказаться с тобой наедине, и вот... Потому и выжила, что и сознание теряя, помнила, к кому скачу. Самые последние трое ратников из моей охраны погоню на волжской переправе за собой в сторону Пено увлекли, а мне этот тайный путь указал и велели никуда не сворачивать. Кони, мол, сами выведут... Зачем только для нашей встречи такая страшная война потребовалась?..

Я задохнулся от удивления и радости. Значит, она тоже?! Мне захотелось тут же обнять ее, припасть губами к ее всегда надменным и капризным, а сейчас нежно улыбающимся губам, и ниже, ниже...

Однако ж нельзя. Невместно. По европейскому этикету легонько поцеловал горячую ладонь. Елена продолжала сбивчивым шепотом: