Критическая Масса, 2006, № 3 - Журнал Критическая Масса - Страница 60

60

У дойных муз есть евнухи у герм…До полигамий в возраст не дошедши,что ж бродишь, одиноких од гормон,что демонам ты спати не даеши?Ты, как миног, у волн улов — гоним,широк годами, иже дар не уже,но гусем Рима, как рисунок гемм,я полечу и почию, о друже.Дай лишь перу гусиный ум, и гуннуйдет с дороги Аппия до Рощи,где днем и ночью по стенам из глинвсе ходит житель, жизнь ему дороже.Все ходят, чистят меч, не скажут “да”ни другу, не дадут шинель и вишню.(поэма “Мартовские иды” из одноименной книги)

И:

Ось таланта чуть качнется — кони в крик!Ничего не остается, кроме книг.Чу, как ноги, ось тележная в краю,где Макар теляет к ракам с харей хрю.Свят я, связанный, как ножичек, лежу,ты круть-верть мое колесико, луну!На суке а с кем, разбойничек, дружил,до чего ж ты, разговорничек, дошел,звон березыньки кудрявой со слезой,конь мой чистый и кричащий — соловей!Едем-едем ети метим, я и конь,все туда же и не тужим, что на казнь,ой уж в полюшке я пожил да уж да,казнь ты дохлая, казенная душа(из книги “Мартовские иды”)

И:

Я к Вам пишу, по шкуре гладя год —восьмидесятый нолик с единицей.Мне ясли пусты: вол осел и гадедят девизы, а зимой едятся.Я вырвался, как пламя-изотоп,как знамя из земель, как стремя ветра,как вымя, вывалился изо рта,бью в темя тут: “Пройдет и это время!”Я знаю ритм у рта и дух так млад,грамматик у божеств, янтарный бицепс,скажи себе, как говорит Талмуд:“Пройдет не время — ты пройдешь, безумец!”И жизнь пройдет, лаская жар желез,и жест ума уймется, безымянец,и в хоре горя, вторя, взуйдет жезл:“Не жизнь пройдет, а ты пройдешь, безумец!”Не чту я ту гармонию магог,я — солнце слез, рассудок серебристый,я жизнь зажег, как ночь коня и ног,как соловей в соломе студенистой.Но мне любить, не мне ль и быть, жокей,конь без конца, без ног, кому повем тпру?К губам губами, как к жерлу жерлостреляют врозь, как два ствола по ветру.Любовь — не та, не нота ностальгий,не Лотта-с-Гетта за ездой, борзую ль? —где соловей уже не нахтигаль…О, не любовь, а ты пройдешь, безумец.(поэма “Возвращение к морю”)

Ничего близкого по безумию, когда уже не разобрать, глагол ли, существительное, вообще какая часть речи (“борзую ль?”), — и равного по силе — в русской, да и мировой поэзии не было… со времен “Слова о полку”. Может быть, некоторые гениальные предсмертные фрагменты Хлебникова, “Неизвестный солдат” Мандельштама? Может быть, но у Мандельштама, как ни кощунственно это прозвучит, сквозь десятично-означенный эфир и свет размолотых в луч скоростей проступает трансцендентное жертвенное сияние, благая весть: это светлая боль, сохраняющая соборную — гурьбой и гуртом — веру в Спасение. У Сосноры такой веры нет. Его рот, рот хорошо умирающего пехотинца, сводит судорога. Он вырвался, как пламя-изотоп, и обнаружил себя в атмосфере, где дышать нечем. Это тема Бродского, у которого с Соснорой есть и другие точки пересечения: язвящий сарказм, столкновение различных лексических пластов, романтическая всеразъедающая ирония и, если воспользоваться словцом из XIX века, подхваченным и переосмысленным Ницше и Хайдеггером, нигилизм. Кружок, это буду — я, ничего внутри, и так далее. Nihil, а не нахтигаль, над всем, что сделано. Впрочем, это нешуточный разговор, требующий отдельного места и времени; лучше его пока оставить.

В завершение несколько слов о последних книгах. Поражает, сказать правду, что они вообще есть. Как поражает, что написавшему их — 70 (семьдесят) лет, и он по-прежнему — пересмешник корнесловия, гоплит усыхающей альпийской империи, той, что 6000 футов над уровнем человека по шкале Катулла (и Ницше, Ницше, конечно!). Римский профиль, русская штыковая. Столп футуризма, чьи ассонансы рубят, колют, режут берестяную грамоту славянизмов и свертывают это небо с пугачевский тулупчик в звездную азбуку державной побудки. Опыт посмертного (теперь уже дважды) существования стал костью (дух — это кость, говорит Гегель), вошел в стих, как толченое стекло в сонную артерию, и сжег кровь, и прокалил дамасский глагол дотла. Как? Откуда? Куда пошел и где окно? У кого еще такие разностопные стихи? Такие сны? Солнечные затмения? Плачи? Грабежи? Звукопись? Ритмоударность? Гимны? Прощания?

Вот и ушли, отстрелялись, солдаты, цыгане, карты, цистерны винные, женщины множеств, боги в саду, как потерянные, стоят с сигаретой, уходят, сад облетает, и листья, исписанные, не колеблет, что же ты ждешь, как столбы восходящего солнца, солнце заходит, и больше не озаботит, магний луны и кипящее море, и не печалит ни прошлого губ, и ни завтра, книги уходят, быстробегущий, я скоро! Все, что любил я у жизни, — книги и ноги.

(“Куда пошел и где окно?”, 1999)

Вначале было “Слово о полку” (“Всадники”). Оно же в конце. Был бы жив Гаспаров М. Л., он должен был бы прочитать это — эту поэзию и правду XX века — и переписать главу о “Международном свободном стихе”, параграф “Перспективы дальнейшего развития”:

Я был сапожок, калигула, бешеный щенок,танковые дивизии ЭСЭС шли и шли,к бою готовятся дети-убийцы и дрессированные псы,нам дают по бутыли горючей смеси, а псам повязываютвосемь гранат,а Армии Побед стоят и стоят.И вот мы бежим под танки (дети и псы!),угол стрельбы танковых пушек выше и нас не догнатьпальбой,нас сотни и псы бросаются под гусеницы без ошибок, взрывытам и сям,а дети встают во весь рост и бросают в танки бутыль 1 л. —пылают! и, ослепленные, месят юные тельца(мне было 8—9, а вообще-то пяти-тринадцати лет).И вот раздается громокипящее “Ура” —это под знаменами с оркестром наши героические полки,ревы орудий и звон “Катюш”!..только вот танки-то взорваны, а останки ушли,всем выдают медали “Славы” и привинчиваютКрасную Звезду,офицерам и генералам — аксельбант,а бешеным щенкам по полкотелкапшенки, с морозцем. От 200-от к примеру нас остается 3.(“Двери закрываются”, 2001)