Обитель духа - Погодина Ольга Владимировна - Страница 3

– Эй, Илуге! – Тургх замахал рукой. – Сюда!

Менге отдал юношам свою скатку. Сейчас Тургх пытался растянуть войлок на колышках, чтобы защищал хотя бы от ветра и снежной крупы, которая уже вовсю набивалась за ворот и отвороты сапог. Совместными усилиями они установили навес, настолько крохотный, что еле смогли там поместиться.

Эсыг запалил костер. В такую погоду глупо было бы пытаться отойти – стадо сбилось в плотный ком, подставив ветру лохматые бока с космами длинной грубой шерсти. В поисках крох тепла многие коровы и овцы уже стояли вплотную друг к другу, шумно дыша и складывая друг на друга печальные, терпеливые морды. Менге достал из мешка кожаный походный бурдюк, перелил в него воды из меха и сунул в разгорающийся огонь нагревательные камни.

Тургх и Илуге выбрали место посуше – там, где снежная поземка еще не превратилась, смешавшись с землей, в ледяную вязкую жижу, – и протянули над костром замерзающие пальцы. Какое-то время молчали, согреваясь, покачивая головами, сосредоточенно вбирая мгновения тепла.

– Да, давненько такого не было, – словно соглашаясь с ними, протянул Менге. – Почитай, пятнадцать лет хожу со скотом, а чтобы раньше, чем наступит месяц йом, – не помню. Бывало, в это время займутся дожди, – тоже не сладко, особенно когда дня три без продыху поливает… Степь развезет, всюду лужи, под ногами чавкает, молодняк увязает, мерзнет… Залезешь в войлоки, а снизу тоже подтекает, и мокро, и холодно – тьфу! И с места нельзя двинуться, пока не прояснит… А вот чтобы так, сразу, снегом завалило – не помню. У кхонгов – дальше на восток, такое случается, на ихних взгорьях. Ну так то выше гораздо, там уже и Крох-Ог начало берет… А у нас – нет. Плохая то примета. Ранняя будет зима и суровая, помяните мое слово. Одна ранняя зима – к беде, две – к вареной лебеде, а как три прийтить – тут и войне быть…

– Давай без своих вечных присказок, Менге, – оборвал Эсыг. – Нынче времена мирные. Десять зим, поди, не воюем. Джунгары только шалят, скот уворовывают, ну да это несерьезно, это у них мальки щеголяют. Кхонги тоже затихли, из своих каменных нор носа не кажут. И на юге, слышал я, свара между уварами и койцагами тоже закончилась вроде вничью…

– А из-за чего бились-то? – встрял Тургх.

– А пес их разберет, – сплюнул Эсыг. – Началось все с той старой истории с ичелугами, а потом пошло-поехало… Слышал я, последний раз из-за бабы свара у них вышла. Тьфу, песий народ и есть! Из-за одной бабы воинов на корм волкам двенадцать зим отправляли. А теперь затихли, обескровели. Ждут, пока ихние бабы новых нарожают.

– А ойраты, наши восточные соседи?

– Вот им-то кхонги и надавали по зубам в последний раз, – хохотнул Эсыг. – Из ойрата воин, что из крота – куница! Они ходить в набег не привыкли. Окраинное племя, одно слово. Это не то как нам: только успевай озираться! Подняли они на войлоках юнца говорливого, а тот и надумал кхонгские серебряные рудники разграбить. Знаете же, небось, что кхонги в своих горах норы роют, а в тех норах серебряные жилы текут. А уж как куют кхонгские кузнецы – глаз не оторвешь, хоть воину побрякушками тешиться и не пристало. Однако кхонги – они ведь не только побрякушки ковать горазды. Были бы более воинственными – давно бы нас под себя подмяли. А так, живут себе, только уж ты к ним не суйся. Вот и ойраты, как сунулись – так и высунулись. Правда, юнца своего обратно по частям принесли.

– А тэрэиты?

– А что тэрэиты? Тэрэиты тоже. Разбили мегрелов, взяли в плен ихнего вождя. Теперь вроде как вместе управляют. Только какой там вместе, когда один у другого кинжал за спиной держит… Но все же мир.

– Не мир это, – проворчал Менге, – а затишье перед бурей.

На его лице, освещенном огнем костра, резко обозначились все морщины, и теперь оно казалось вырезанным из коры какого-то диковинного красноватого дерева.

– Тысячу зим идет раздор в степях, – покачал головой Эсыг. – Сто племен, сто вождей, сто распрей. И все – на руку куаньлинам, этим церемонным слизнякам. Пока сквозь ущелья Трех Драконов рекой утекают рабы, а взамен – никчемные побрякушки, да клинки, чтоб верней убивать друг друга. Пройдет зима, две – и все начнется заново: война за чужой скот и чужих женщин, месть за убитых… Все начнется снова…

Илуге опустил глаза, чтобы не выдать блеснувший в них недобрый огонек. Кому, как не ему, знать, что такое война и что она с собой приносит? Может, у ичелугов и были причины напасть. А только ему все равно. Он отомстит каждому из них – когда-нибудь…

– А куаньлины могут напасть? – спросил Тургх. – Эрулен рассказывал, у них огромное, специально обученное войско и разные приспособления для войны.

– А зачем? – горько усмехнулся Эсыг. – Зачем им тратить силы, сынок? Мы, степняки, для них – что собака, охотящаяся за собственным хвостом: пока она вертится, можно зайти в юрту и все вынести.

– Но ведь многие понимают, как оно на самом деле, – осторожно сказал Илуге. Обычно он предпочитал помалкивать – себе дороже. Но за долгие годы, что они провели бок о бок, Илуге заслужил от обоих стариков если не уважение, то хотя бы некоторую симпатию. Ему дозволяли слушать. А иногда и говорить.

– Понимают. И что с того?

– Почему же не найдется того, кто объединит все племена и не создаст единое племя? Если всех вместе собрать – большое выйдет войско, и куаньлинам не устоять!

– Это только с глупого языка слетает легко, – отмахнулся Эсыг. – Где найти такого вождя, который не выставит вперед свой род и свое племя, на зависть и злобу другим? Который собьет в одно стадо и джунгаров, и ичелугов, и охоритов, и всех прочих? Примирит все вековые обиды? Заставит все шальные головы забыть о соблазне ограбить соседа или умыкнуть чужую невесту, – а сколько раз из-за этого начинали кровавые распри?

– А что же шаманы не вмешаются? – выспрашивал Тургх. – Что же не вмешаются духи предков, которые все видят и все знают?

Менге неторопливо, с оттяжкой отвесил юнцу подзатыльник.

– Ты, сопляк, такие вещи к ночи не поминай. А то понавыползет поглазеть на тебя…

– Глянь-ка, Менге. Вода согрелась. – Эсыг сунул палец в бурдюк и облизал его. – Айда, подставляй!

У каждого имелся крепко сшитый кожаный мешочек для еды. Если плеснуть на сушеное мясо немного горячей воды, через какое-то время, размокшим, оно становится даже вкусным. А если залить листья чжан, наболтать туда жареной муки, добавить соли и масла, – получится сытное горячее варево, с которым можно попытаться уснуть. Менге раздал всем из висевшего у седла бурдюка масла с последнего раза, столько, сколько смог зачерпнуть пальцем. Негусто, но и того было за радость. Илуге почувствовал, как его внутренности наполняются теплом.

– А теперь вон отсюда! – рыкнул Эсыг. – Скотина, если кто подойдет близко, такой шум поднимет, что никаких часовых. А мы таки посидим еще чуток, а то от нашего храпа у вас, юнцы, перепонки лопнут!

– Как же, лопнут! – ворчал Тургх, пытаясь одновременно влезть в ургух и заползти под войлок. – Просто у Эсыга есть чего покрепче листьев чжан, да делиться не хочет.

– Нам какое дело. – Илуге дал увальню умоститься и начал укладываться тоже: один ургух наземь, вторым укрыться, прижаться вплотную к боку Тургха. Ноги, оттаявшие было у костра, вновь начали мерзнуть. А войлоки Менге для него коротковаты. Придется, ети их, ноги подвертывать…

Янира отбросила за спину мешавшую ей медную косу и выпрямилась. Не без труда. Борган-гэгэ являлась женщиной во всех смыслах внушительной и массировать ей ноги было занятием не их простых. Старуха возлежала на груде подушек в своем шатре и блаженно шевелила большими пальцами ног, на которых, как у мужчин, росли короткие жесткие седые волоски. Сама борган-гэгэ занималась выщипыванием собственных бровей, которые без этой процедуры были бы достойны всяческого внимания. На почтенной даме был надет расшитый фиолетовыми цветами роскошный куаньлинский халат – подарок сына, в нескольких местах не слишком красиво заляпанный жиром. Борган-гэгэ выдрала у себя еще один толстый седой волос, дернулась и ворчливо заверещала: