Обитель духа - Погодина Ольга Владимировна - Страница 45

– Зачем мне твой халат, красавица, – отсмеявшись, сказал он. – Конечно, есть такие шаманы, которые в женском камлают, но мне это ни к чему. Забери его.

– Нет, возьми. – Глаза девушки налились слезами. – Жене подаришь, сестре, матери. А ты моего брата лечил. Отблагодарить хочу.

«Упрямая», – ласково подумал Онхотой. Он вдруг представил ее в этом ярком шелке.

– Нет у меня никого, – мягко сказал он. – Ты бы лучше его на корову выменяла.

Она залилась краской еще гуще. Зим пятнадцать ей, не больше. Невеста. Онхотой нагнулся, заглянул в опущенные глаза.

– Тебя как звать-то?

– Янира. – Голос слегка дрожит. Не привыкла просить, гордая!

– Ну вот что, – теперь он говорил властным, непререкаемым тоном, – ты, женщина, слезы утри и слово мое слушай. Брату твоему нужно масло от тельной коровы для его раны. Так что иди и сделай, что я говорю. А в уплату за лечение будешь мне половину удоя приносить. Масло, хурху делать. Женщины у меня нет, так что это мне и нужно. А халат забери. Поняла ли?

Эх, хороша же девка, когда улыбнется! А она улыбнулась – широко, счастливо. Единственный был халат, подумал Онхотой.

– Поняла, Хэсэтэ Боо!

Попрощавшись, они уехали, а Онхотой, все еще улыбаясь, двинулся к юрте. Ну и странные же чужаки к ним пожаловали! Шесть коней и дорогой шелковый халат. Брат и сестра, сходства между которыми, что между орлом и цаплей. И еще этот раб их, который напоследок на него, Онхотоя, ну вовсе недружелюбно зыркнул. И еще он подумал, что плату-то девчонке не просто так назначил. Уж молока и хурхи ему достаточно и от старухи Шулуут. А только пусть принесет и чужачка.

У порога его встретили изумленные взгляды помощников. Нечасто они на его лице улыбку видали, подумал Онхотой. Не часто… Есть в этой рыжей что-то светлое, солнечное. Так и тянет погладить по огненной голове. И как ее еще никто не посватал-то, удивительно! У косхов глаз нет, вот что. Зато уж по весне будет тебе, чужак, развлечение: за сватами полог закрывать устанешь. Онхотой хмыкнул снова.

Оказавшись в приятной его глазу полутьме, шаман подошел к онгонам, помазал им разинутые рты припасенным маслом. Сбросил доху с плеч. И задумался.

Все его последние видения были так или иначе связаны с чужаком. Не простой это парень. Хану он пока об этом не сказал. Самому еще осмыслить надо. Может, даже попросить помощи у Заарин Боо – своего учителя из кхонгов. Но прежде все вспомнить надо. В точности как было.

Первый раз Онхотой увидел беляка во время Йом Тыгыз, когда проводил Обряд Посвящения. Хороший год был. К молодым воинам пришли хорошие покровители: архар, росомаха, медведь, куница. Никто не остался без покровителя. Посвящали в этом году и обоих внуков хана: Джэгэ и Чиркена. Молодой наследник хана, Джэгэ, призвал к себе странного духа. Змея пришла к Джэгэ. Сильный это дух-покровитель. Не всякий шаман такого получить может. Однако, говорил Заарин Боо, такой покровитель для человека наиболее опасен: как змея может убить своим ядом от незаметной ранки, так и дух этот слишком большую власть над человеком обрести может. Обовьется вокруг и сердце холодным и лживым сделает. Джэгэ еще мальчик, но в будущем – могучий и грозный джунгарский хан. Как-то оно выйдет, еще поглядеть надо.

К Чиркену пришел Волк – покровитель джунгаров. Великими делами Волк своих избранников отмечает, но и карает жестоко. Никому не сказал Онхотой, что проследил за путешествием мальчика и что он там увидел. А увидел он горы до самых небес, каменистое и угрюмое плоскогорье, над которым бушевала страшная гроза. Молнии били и били, с треском и грохотом раскалывая камни. И посреди этого видел шаман сражающихся людей. Одни были джунгары, и вел их Чиркен. Другие – куаньлины в своих узорчатых бронзовых шлемах. В призрачных вспышках молний, в трескучих оглушительных раскатах грома шел отчаянный, ожесточенный вой, и дыхание смерти касалось его ноздрей. Они сражались. Потом все залил ослепительный свет, и Онхотой увидел, как по равнине навстречу мчатся еще всадники. Впереди всех на белом как молоко жеребце – тот, кого он увидел вживе немного спустя. А на помощь ли, или на расправу мчится тот всадник…

Следовало еще камлать. Однако духи-покровители больше не пускали его, не давали увидеть ничего, кроме мутной багровой тьмы. Онхотой бросил бесплодные попытки попытаться проникнуть в свое старое видение.

А новое пришло неожиданно и совсем недавно, во время совершения обряда Тиирэлгэ над больными. Сэргэ-тииргэн – так называли место для совершения такого обряда – испокон веку располагалась неподалеку от зимнего становища. После летней перекочевки всех, кто болел, а также беременных женщин, следовало «провести» через обряд, чтобы духи болезни бывших и будущих потеряли их следы. Для того следовало обкатиться по земле вокруг священного места в шубе из шкуры черного барана, а шкуру потом сжечь. Онхотой руководил обрядом, а его помощники помогали участникам обряда найти верное направление, поднимали на ноги, поили кумысом на травах. Обряд уже заканчивался, и Онхотой уже начал напутственное благословение, когда увидел. Сразу несколько стремительно сменившихся видений промелькнуло в голове, наслоилось друг на друга – слишком быстро, чтобы человеческий разум сумел все их осознать и запомнить. Но кое-что ему удалось удержать в памяти. И даже этого хватило, чтобы наложить бремя молчания на его уста – уста шамана, у которого ложь или зависть отнимает по девять лет жизни. Слово – оно ведь как дыхание, не знаешь, с чем смешается и куда улетит. А слово шамана – тем более.

Онхотой охватил себя за плечи, задумчиво покачался на носках. Небесные духи принесли с чужаком дыхание перемен. Но знака не дали. Или все-таки следовало все же хана предупредить?

– У-у, глаза рыбьи, – зло сказал Баргузен, когда они отъехали.

– Что это ты? – удивилась Янира, себя не помнившая от счастья. – Он такую плату назначил, что лучше быть не может. И не в долгу остались, и корову купим. А у нас в котле один суп из деревянной ложки! Пожалел он нас.

– Обошлись бы и без его жалости, – прошипел Баргузен.

– Мне тоже было неловко, – согласилась Янира. – Но ведь это же для Илуге.

Баргузен не нашелся что ответить. Молчал, сопел, а потом вдруг взорвался:

– Ненавижу, что меня здесь держат за раба. Смотрят, как на пустое место!

– А что, к тебе раньше разве по-другому относились? – удивилась девушка. – Живы остались. Все. Я думала, нас убьют еще там, у реки. Все из-за меня. Я тогда тебе про этот джунгарский обычай рассказала.

– При чем тут это? – Баргузен почти кричал.

– Тогда я совсем не понимаю, – пожала плечами Янира.

– И не поймешь, – горько бросил Баргузен.

Они долго ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. Уже на полпути к своей юрте Баргузен вдруг ткнул ее в бок, заставив обернуться.

Немного ниже, в небольшой круглой низинке между двумя пологими сопками, джунгары тренировались в искусстве соскакивать и запрыгивать в седло на всем скаку. Девять или десять закутанных в овчинные тулупы фигур выстроились в ряд, пока кто-то один разгонял своего коня, делая широкий круг, и прямо напротив зрителей не выполнял свой трюк – один другого сложнее. Просто уму непостижимо! То один встал во весь рост на несущемся галопом коне. То другой соскочил с седла и тут же взлетел обратно задом наперед. Янира смотрела на них во все глаза – она и не думала, что такое возможно.

– Это женщины, – прошептал Баргузен у самого ее уха.

– Не может быть! – Янира вгляделась и поняла это в то же мгновение. И действительно, для мужчин фигурки были слишком маленькими и легкими. Женщины!

– Я слышал, в старые времена джунгарки бились наравне со своими. – Баргузен остановил коня, и какое-то время они оба молча наблюдали за удивительным зрелищем.

– Если у них так умеют ездить женщины, как же ездят мужчины? – выпалила Янира. Она повернулась к Баргузену, ее глаза сияли от восторга.

– Не знаю, как ездят, а дерутся они хуже, чем Илуге. – Баргузен самолюбиво дернул верхней губой. – Подумаешь… В настоящем бою эти… показательные скачки совершенно непригодны.