Обитель духа - Погодина Ольга Владимировна - Страница 7

Илуге обернулся. Менге стонал под тяжестью своего упавшего коня, который явно был на последнем издыхании. Густой запах крови и лошадиной мочи повис в воздухе. Илуге сделал два шага и понял, что дело плохо. Потому что волки не стали преследовать его лошадь. Кольцо светящихся зеленых глаз сжималось вокруг них – легкой добычи. Илуге до скрипа сжал деревянную рукоятку хлыста.

Первого волка он уложил, как только у того оторвались от земли задние лапы. Кожаный бич, вдвое длиннее роста Илуге, сшиб мохнатое тело в прыжке, выбив зверю один глаз. Рычание перешло в визг, когда, ослепший, оглушенный, он отполз в сторону, судорожно мотая головой. Еще два зверя отведали пастушьего бича, прежде чем Илуге уловил какое-то движение у себя за спиной, – там, где лежала туша лошади. Он услышал рычание и хрип. Резко развернувшись, он бросился туда, где Менге, которого по пояс придавило тушей, ножом отбивался от матерого зверя, решившегося напасть. Илуге схватил волка за шкирку и всадил нож Менге ему в горло прежде, чем тот успел достать его клыками. Потом нагнулся, чтобы вытащить Менге, потянул на себя, оттащил странно обмякшее тело прочь от издыхавшего коня, в которого уже вцепились жадные зубы…

Волк прыгнул ему на спину, страшные челюсти клацнули в опасной близости от шеи, обдав смрадом. Стряхнув его, Илуге крутанулся, пинком отбросил еще одного… и обмер. Потому что прямо на него неслась неуправляемая, темная туша Чугуша. Мельком он увидел, что Менге, приподнявшись на локтях, ползет в сторону. Но он не успеет, если быка не свернуть с пути, и… Лобастая голова с белым пятном посередине была уже совсем рядом. Илуге присел, оттолкнулся и, ухватившись за кривой обломанный рог, как хватаются за луку седла, взмахнул на толстую бычью холку. Левой рукой вцепился во второй рог, налегая всем весом и сворачивая животному голову влево. Бык коротко и озадаченно рявкнул, почувствовав на спине чужеродную силу. Резко остановился, подпрыгнул на месте, взрыв землю всеми четырьмя копытами. А потом закружился, то вскидывая зад, то опуская почти до земли вспененную морду. Не имей Илуге опыта в объездке диких жеребцов – лежать бы ему под копытами окровавленной грудой в то же мгновение. Однако ему пока удавалось удерживаться, со всей силы охаживая строптивую скотину пятками по необъятным бокам. Волки благоразумно отступили, решив с обезумевшим быком не связываться, – зачем, если их и так ждет еще теплая добыча. Надо только подождать…

Илуге увидел впереди свет и заорал что есть мочи – это Эсыг с факелами (и как ему удалось удержать пламя в такую бурю?) несся к ним, ведя на поводу лошадь Илуге.

– В лоб его лупцуй что есть силы! – проревел Эсыг, увидев, как Илуге после очередного прыжка чуть не свалился на землю. Однако Илуге не мог отпустить рога даже на долю мгновения. Поняв это, Эсыг поднял своего жеребца на дыбы и тот обрушился на быка сбоку и сзади. Удар был хорош – быка сшибло с ног, каким-то чудом не задев Илуге, который успел слететь вперед прямо перед упавшей мордой, изрядно вспахавшей жесткую степную стерню. Прыжок – и он снова в седле. Еще мгновение – и на рога быку, который, поднявшись на нетвердых ногах, очумело мотал головой, легла веревка Эсыга.

– Менге! – Он подлетел к старику, который, словно червяк, беспомощно извивался на земле, нагнулся и рывком втянул его поперек седла.

Отвоевывать у стаи волков свежий труп было определенно незачем. Эсыг послал свою лошадь в галоп и не жалел кнута, осыпая Чугуша точными ударами, от которых тот несся так, как скорее всего ни разу в своей жизни не бегал. А Илуге уже понимал, что с Менге происходит что-то не то. Его руки беспомощно скребли ему сапоги, он все силился приподняться, что-то сказать, но все тонуло в шуме бури и этой сумасшедшей скачки. Долетев до месте стоянки, Илуге все сразу понял. Когда старик свалился с седла, будто груда тряпья, подломив бесчувственные ноги в невообразимой позе.

– А, дерьмо! – выругался Эсыг, которому хватило одного взгляда. – Ему хребет перебило. Слышь, малек. Конец это.

– Ты говорить можешь? – спросил Илуге. Он уже поднял пастуха на руки и попытался уложить его на насквозь промокшие войлоки. Руки Менге судорожно шевелились у горла, собирая в комок мокрую ткань засаленного халата, худая грудь сотрясалась в частых всхлипах.

Из темноты появился Тургх, гоня перед собой несколько визжащих овец. Поняв, что что-то случилось, он быстро спрыгнул на землю, переводя недоумевающий взгляд с Эсыга на Илуге. Эсыга прорвало:

– Чего таращишься, недоносок! Пошел отсюда! И ты тоже, глаза твои рыбьи! – заорал он на Илуге. – Что, собрались посмотреть, как я своему товарищу горло резать буду?

– Н-нет, – промямлил Тургх и очень живо ретировался обратно в темноту.

Илуге хотел последовать за ним, но ноги словно к земле приросли.

– Держи его, – остыв, буркнул Эсыг. Он достал свой тяжелый боевой нож и одним движением разрезал одежду Менге.

Илуге почувствовал дрожь под пальцами и не сразу понял, что это дрожат его собственные руки. Тело Менге было неподвижно, темные глаза на морщинистом лице смотрели вверх. Хвала всем духам преисподней, смотрели не на него, Илуге.

– Давай, Эсыг, – губы Менге зашевелились, – нечего тут… разводить. Ног я не чувствую. Хребет сломал, ты и сам понял.

Эсыг поднял нож. Они долго смотрели друг другу в глаза, и Илуге вдруг отчетливо показалось, что между ними происходит иной, какой-то только им понятный разговор.

– Я позабочусь о них. Да будет милостив к тебе Ы-ых, – отрывисто произнес Эсыг в ответ на какое-то свое молчаливое обещание и одним быстрым движением перерезал Менге горло.

Илуге видел смерть. Видел, как дикий жеребец размозжил одному из пастухов череп. Видел, как в степи поймали троих удальцов из койцагов, совсем еще мальчишек, пытавшихся угнать лошадей, и их, привязав к столбам, утыкали стрелами, как ежей. Видел, как привезли раненых в последнем набеге, а потом блевал за ближайшей юртой. Но сейчас… сейчас он был совсем рядом, он смотрел, как открылась тошнотворная темная прорезь в горле и как Менге захлебнулся своим последним вздохом, уставив вверх стекленеющие глаза. Запах теплой крови ударил ему в ноздри. Илуге с натугой сглотнул и поднялся на слабеющих ногах. Ему надо уйти, сделать что-то. Схватив кнут, он вышел под дождь, бездумно глядя в темноту. Эсыг за его спиной сосредоточенно возился, монотонно что-то бормоча себе под нос.

Тургх вернулся, совершенно закоченевший, забился под навес и сел, тупо глядя за завернутый в войлоки сверток у своих ног. Холод вынудил Илуге сделать то же самое. Молчали, прислушивались к звукам волчьей стаи, где матерые самцы уже набили брюхо и теперь, верно, следят, как с визгом дерется за остатки трапезы молодняк.

– Завтра похороним, – наконец буркнул Эсыг, сидя на корточках и ожесточенно вгоняя нож в землю. Очищая от крови. – И стадо собрать надо. Теперь ждать не будем. Соберем скотину, какую сможем, и пойдем. Волки на том не успокоятся, они запах крови почуяли. Будут идти за стадом и резать по десятку овец за ночь, если за Горган-Ох не уйдем.

Что было на это сказать? Илуге мрачно кивнул. Этой ночью была бы хорошая возможность убежать, даже украсть запасного коня. Другой такой за всю жизнь не выпадет. Никто за ним не погонится – в одиночку Эсыг стадо не убережет, стало быть, плюнет на беглого раба, а там и уйти можно… Да только не будет он сейчас убегать. Не будет – и все тут. Пусть даже потом пожалеет об этом.

Ко всему добавилась новая неприятность – из каких-то щелей прямо на войлоки полилась вода, и пришлось спасать остатки не намокшего имущества. Говорить о том, что вдобавок промокли и сапоги, не приходилось – а значит, в неподвижности они быстро замерзли. Стуча зубами, Илуге думал о том, что холод – куда страшнее смерти. Потому что смерть бывает всего один раз, а холод приходит и грызет снова и снова. Потому что, если он захочет вспомнить свою жизнь, самым ярким воспоминанием в ней будет холод. Холод, заполняющий все углы в дырявой, жидко натопленной юрте. Холод в вечно мокрой, истрепанной одежде, под обжигающими ветрами степей. Холод ночей, проведенных на голой земле, когда все вокруг поутру покрывает инеем. Холод.