Лед Бомбея - Форбс Лесли - Страница 96

– Прошлое Майи было не таким уж славным, – сказала я.

Лицо сестры застыло.

– О боже, я не ожидала, что это прозвучит настолько бестактно, – поправилась я.

В течение нескольких минут мы молча отхлебывали чай. Потом я решилась:

– Послушай, Миранда, я хочу, чтобы ты знала, что... этот бред, который владел мной... он закончился. – На ее лице отразилась надежда, смешанная с некоторым недоверием. Тот, кто был живым, ныне мертв. – Что бы там ни случилось с этим Сами, если с ним действительно что-то случилось, – сказала я, – с данного момента это меня больше не касается.

Наградой мне была ее счастливая улыбка. Возможно, она хоть как-то облегчит чувство вины.

– Как жаль, что сейчас с нами нет Проспера. – Миранда взглянула на Таскера. – В котором часу он ушел?

– Рано утром господин Проспер уехал на студию. Он сказал, что сегодня последний съемочный день и нужно все закончить, поэтому он вернется поздно, а ему ведь так нужен отдых.

Миранда настояла на том, чтобы я надела ее камиз из тонкой хлопчатобумажной ткани цвета свежезаваренного чая «Граф Грей». После душа, смыв размазанную тушь с глаз, я стала вдруг очень похожа на сестру, милую даму из индийского среднего класса. Когда я вновь появилась в гостиной, Миранда прервала свою беседу с Таскером, чтобы с восторгом полюбоваться моим новым респектабельным видом.

– Это моя любимая одежда. Она так тебе идет. – Таскер снова заговорил, но она оборвала его покачиванием головы. – Нет, Таскер. Я не стану возвращаться в больницу, что бы тебе ни говорил Проспер. Я пробыла там целую ночь. Я поеду туда позже, когда он сам вернется. – Она положила голову на подушку, утомленная всплеском эмоций. – Что касается тех фотографий, которые были тебе нужны, Роз...

– Забудем об этом, – сказала я, подумав: «Больница?» Но Проспер ведь сказал, что прошлой ночью она была здесь.

– Проспер нашел их для меня.

– Проспер?

Она кивнула.

– Вот видишь? Ты была не права. Я, должно быть, по ошибке положила их в одну из папиных книг вместе с несколькими старыми фотографиями мамы. – Она указала на книгу на кофейном столике. – А потом совсем про них забыла.

Я взяла книгу. Биография Бенвенуто Челлини, блестящего флорентийца, жившего в шестнадцатом столетии. Без малейших угрызений совести он разделывался с любым, кто стоял у него на пути, пока сам не был брошен в темницу за убийство соперника-ювелира. Прекрасная упаковка для фотографий, запечатлевших гибель Майи.

– Даже не знаю, почему я их туда положила, – призналась Миранда, – но книга мне не нужна, ты можешь взять ее. Мне кажется, это одна из книг твоей матери, которые отец привез из Шотландии после того, как...

– Да.

На форзаце была надпись. "Джесс. Книга, которую ты мечтала получить, хотя мне кажется, что «Libro dell'Arte» больше подошла бы, ведь ее автор научился у Джотто пониманию того, что природа – лучший учитель художника". Папа всегда умел превратить подарок в проповедь.

– Тебе они нужнее, – сказала я, передавая ей несколько фотографий отца с ее матерью. Сзади стояла надпись: «Снято в 1959 году». Еще до появления моей матери. – Они выглядят счастливыми.

Миранда задумчиво кивнула.

– Папа говорил мне, что они были счастливы. Он говорил, что любил мою мать по-другому, не так, как...

– Хорошо, хорошо, Миранда. Давай поговорим об этом, когда обе будем чувствовать себя немного лучше. Тебе надо отдохнуть.

Мне не хотелось оставаться у них в доме до приезда Проспера. Я поцеловала сестру на прощание и поспешила к двери, не дав ей продолжить начатый разговор. У выхода швейцар почтительно поклонился и произнес:

– Добрый день, мадам Шарма.

Я не стала его поправлять. В одежде сестры я приобрела новое "я": мамаши сына богача. И я почти физически ощутила печать одобрения, которую поставил на мне швейцар.

В отеле я быстро просмотрела фотографии, полученные от Миранды, но не увидела на них никаких признаков Эйкрса или какого-то другого знакомого лица.

Зазвонил телефон:

– Мадам, это по поводу вашего счета. Би-би-си прекратила выплаты по кредитной карте.

– Что?И на каком основании?

– У нас здесь есть факс из Лондона, который, вероятно, может разъяснить причины.

– Прочтите его.

– Это частное сообщение, мадам. И довольно длинное.

– Прочтите мне основное содержание этого чертова факса.

– Нет никакой необходимости говорить в таком тоне, мадам. Основное содержание факса следующее: шеф отдела документальных передач Би-би-си сообщает, что вы больше не являетесь его сотрудницей и за все ваши дальнейшие поступки несете ответственность только вы сами. Выплаты по кредитной карте прекращаются.

– А он объясняет почему?

– Они получили информацию о вашем поведении в общественном месте, которое рассматривается ими как недостойное человека, представляющего их организацию. Кроме того, они указывают также на злоупотребление вами маркой Би-би-си. Ваш счет составляет шестьсот семьдесят два фунта стерлингов...

– Вы принимаете туристические чеки?

– ...и двадцать четыре пенса по нынешнему курсу. Би-би-си также заблокировало использование вами туристических чеков с их номерами.

Черт! Черт! Черт!

– Никаких проблем. Я заплачу позже. Наличными.

Я повесила трубку и пересчитала деньги в бумажнике. Наличных там оставалось примерно на две банки пива и на одну поездку в такси. Но кто же надавил на Би-би-си? Неужели Проспер обладает таким влиянием? Я набрала номер сестры, чтобы спросить, не выручит ли она меня до тех пор, пока я не разберусь со своими финансами, но телефон был занят. Оказался занят и телефон Ашока.

– Великолепно! – воскликнула я, обращаясь к картинке с альпийскими лугами и беззаботно резвящимися на них немецкими девчушками.

На кровати рядом со мной лежали фотографии женщины, из-за которой когда-то началась вся эта цепь событий, а также монеты, похищенные мной из коллекции Проспера сегодня утром перед уходом из его маленькой домашней галереи. Расстояние между жизнью и смертью длиной в две фотопленки по двадцать четыре кадра.

Я снова начала рассматривать их. Разложила по стопкам, как игральные карты. Семь стопок по шесть и в одной – пять. В последней не хватало одной фотографии. Сорок семь фотографий. Как часто кадр или даже два в пленке оказываются испорченными, думала я, глядя на размазанную фигурку Сами в середине кадра. И тут меня осенило. Сестра пользовалась камерой с автоматической перемоткой. Поэтому должна была получиться последовательность снимков Сами, движущегося из кадра, а не этот внезапный прыжок в кадр. Я вынула негативы, включила настольную лампу и стала просматривать их на свет, сверяя номера. Один кусок отсутствует: общие планы студии Проспера.

Зазвонил телефон:

– Мадам, вам звонят из Нью-Йорка из Соединенных Штатов Америки. Некая миссис Нони Ирвинг.

Мгновение я не могла понять, о ком идет речь. Затем до меня дошло: дочь Калеба, которая замужем в Америке.

– Соединяйте.

По голосу Нони невозможно было определить, что с вами говорит индианка. У нее был чистейший американский акцент. Эти Мистри – способные ученики.

– Алло? Мисс Бенегал? Извините, что звоню так поздно. Впрочем, поздно по нашему времени. Но вы оставили срочное сообщение на моем телефоне два дня назад. Меня не было дома.

– Это по поводу вашей матери.

– Моя мать умерла, мисс Бенегал. Она умерла, когда я была совсем маленькой.

– Да, я знаю. Но меня интересовало... каким образом?

– Она покончила с собой. Но едва ли это столь уж важно сейчас, ведь прошло уже двадцать лет.

Я объяснила ей, почему это так важно, намеренно утрируя возможную связь между гибелью ее матери и недавними убийствами в Бомбее.

– В случае с моей матерью ни о каком убийстве не могло быть и речи, – сказала Нони.

– Почему вы так в этом уверены? То же самое все говорят и о гибели Майи Шармы, но у нее на руках были такие же надрезы, как и на руках вашей матери.