Луна доктора Фауста - Эррера Луке Франсиско - Страница 10

В тот миг, когда папа возложил венец на голову Карла, небо над Римом содрогнулось от грома тысячествольного салюта.

Вечером в самом обширном из покоев дворца, устланном драгоценными коврами, начался пир, на который созвали тысячу гостей. На скатертях венецианской работы сверкал золотом и серебром знаменитый императорский сервиз. Четыре часа не смолкали трубы, фанфары, гобои, арфы и скрипки. Гуттен довольствовался ролью зрителя.

– Я рад и тому, что мне пришлось увидеть все это, – сказал он одному из приятелей. – Пока жив, не забуду.

– А вон ту девушку ты видел? – насмешливо спросил тот. – Четвертая слева от императора.

Гуттен бросил внимательный взгляд на юную красавицу, платье которой блистало самоцветными каменьями. Она держалась с приличествующей случаю важностью, но, судя по тому, как покатывался со смеху ее венценосный сосед, была остра на язык.

– Кто это? – в восторге воскликнул Гуттен.

– Дочь герцога Медина-Сидонии, – ответили ему. – Он испанский гранд, некоронованный король Андалусии.

– Клянусь небом, само совершенство!

Девушка, словно услышав его слова, лукаво поглядела на него.

– Ну, Филипп, ты счастливчик! – поздравил его приятель.

До самого окончания пиршества Гуттен не мог отвести глаз от испанки, а когда под руку с отцом и в сопровождении восьми пажей в бархатных камзолах она направилась к дверям, то вдруг обернулась и, встретившись с пристальным взглядом юноши, послала ему улыбку. Чей-то властный голос вывел его из счастливого остолбенения:

– Поторапливайтесь, мессиры! Займите свои места в процессии. Император возвращается домой.

Все с той же торжественной величавостью пышный кортеж под рукоплескания и приветственные клики толпы двинулся в обратный путь. Карл Пятый ехал стремя в стремя с эрцгерцогом, и под копытами могучих коней настил ветхого моста ходил ходуном. В вечернем воздухе особенно отчетливо звенели подковы, а потом раздался страшный грохот и дружный вопль толпы: едва император со свитой перебрался на другой берег, как срединный пролет моста надломился и рухнул.

– Внемлите, вы, собравшиеся здесь! – взлетел над толпой чей-то пронзительный голос. – Это знамение! Карл Габсбург будет последним императором, коронованным папой! Это говорю вам я, звездочет Иоганн Фауст!

Угрожающе наставив копья, его окружила стража, но, повинуясь знаку Карла, тотчас разомкнула кольцо.

– Что хочешь ты сказать мне, прорицатель? – натянув поводья, спросил император.

– Я принес тебе добрую весть, государь! – выкрикнул Фауст. – Ты станешь властителем всей Италии! Так решили мы – я и мой свояк…

Празднества продолжались девять дней, но Гуттену не довелось больше увидеть ни императора, ни юной герцогини – их постоянно окружала, заслоняя от него, стена придворных.

– Не тешь себя зряшными мечтаньями, Филипп, – говорил ему приятель. – Ты, конечно, отпрыск древнего и славного рода, но в кармане у тебя ни гроша, и вряд ли ты под стать дочери испанского гранда.

…В то утро он нес караул у ворот дворца, куда удалились император и эрцгерцог Фердинанд. И в тот миг, когда Гуттен мог меньше всего ожидать этого, перед ним оказалась герцогиня об руку с отцом. Филипп с трепетом устремил на нее взор, но грянувший рядом голос герольда заставил его выпрямиться в седле:

– Его величество император!

Крепко стиснув рукоять меча, смотрел Гуттен, как под звуки двадцати фанфар ступил на верхнюю ступень лестницы владыка мира, как шел он, приветственно помахивая рукой, между шпалерами придворных – кавалеры преклоняли колено, дамы низко приседали. Стоять продолжали только герцог и его дочь. Когда император поравнялся с ними, гранд, не обнажив голову, слегка поклонился.

«Кажется, я и впрямь витаю в облаках, – с восхищением, к которому примешивалась тревога, подумал Филипп. – Должно быть, велика власть этого человека».

Громкий голос эрцгерцога Фердинанда привлек внимание Филиппа:

– Государь! Вы спрашивали о Филиппе фон Гуттене – вот он!

– А-а, Филипп! Подойди ко мне! – позвал император. Завистливый шепот, поползший по рядам придворных, сменился дружным вздохом удивления, когда император, протянув Гуттену руку для поцелуя, ласково обнял его и приветливо спросил:

– Как поживаешь, дружок? Я осведомлялся о тебе. Скажи-ка ему, – при этих словах он указал на эрцгерцога, – чтобы поскорей послал тебя в Толедо. Я хочу, чтобы ты был при мне.

Гуттен, чуть не плача от восторга, отсалютовал мечом. Царственные братья направились дальше. На шаг отставая от них, шел герцог Медина-Сидония с дочерью.

И вновь несколько дней подряд не встречал ее Гуттен. Перед самым своим возвращением в Вену эрцгерцог сообщил ему, что он должен отправиться в Андалусию и вновь увидеть этот блаженный край, это солнце, эти апельсиновые рощи…

С той поры минуло два года. «Как недавно это было и как давно!» – подумал юноша.

– Филипп! – окликнул его эрцгерцог, сидевший за своим письменным столом. – Собирайся! Поедешь в Аугсбург, договоришься с Вельзерами о новом займе. Передашь этим кровососам письма.

– Будет исполнено, ваша светлость… ах, виноват, ваше величество!

– Вечно ты забываешь о моей коронации, голова дырявая! Ровно два года назад, пятого января 1531 года, я был провозглашен римским королем.

– Прошу прощения, ваше величество.

В сопровождении охраны Гуттен отправился в Аугсбург, «оплот и твердыню банкиров», как говорил эрцгерцог.

4. ПАРСИФАЛЬ

Гуттен прибыл в гавань вовремя: Андреас Гольденфинген уже отдал приказ сниматься с якоря.

– Мне доставляет особливую радость снова принять вас на борт, – приветствовал его веснушчатый моряк. – Теперь пойдем помедленней – против течения и ветер в лоб. Но не тревожьтесь, ребята у меня крепкие, приналягут на весла и доставят вас к сроку всенепременно. Вам надобно в Аугсбург, я слышал? Я высажу вас там, где Лерх впадает в Дунай. Через три часа доберетесь до постоялого двора «Три подковы», а там и переночуете. – Он помолчал и спросил: – Вы бывали в Аугсбурге?

– Не доводилось, – отвечал Гуттен, засмотревшись на дружную, в лад, работу гребцов.

– Прекрасный, богатейший город, он как бельмо на глазу владетельных князей: в свое время император Максимилиан даровал ему вольности. Все, кто проживает в черте его стен, освобождены от всякого рода податей.

Но Гуттен слушал его вполуха, наслаждаясь столько раз виденным, но так и не приевшимся пейзажем, любуясь осмысленной суетой матросов – как на подбор ражих, белобрысых, улыбчивых молодцов. Вдруг он заметил на берегу густой столб дыма и скопище людей. Моряки оборвали песню и тоже уставились на медленно проплывающий мимо берег.

– Это ведьму сжигают, – растолковал ему Гольденфинген. – Желаете, ваша милость, причалим? Поглядите, а?

– Нет-нет, ни за что! – поспешил отказаться Филипп, а про себя подумал: «Что-то больно много развелось в последнее время ведьм. И в Австрии, и в Швейцарии, и на юге Германии. В Комо отправляют на костер чуть не сотню в год. Я боюсь их, – тут он осенил себя крестным знамением, – они могут обернуться кошкой, они наводят порчу, летают на помеле, совращают детей…»

Невидящим взглядом серо-свинцовых глаз окидывает Гуттен гладь реки. Дунай несет его к Арштейнскому лесу – рядом с ним высится родовой замок фон Гуттенов, а до церкви Пречистой Девы Зодденхеймской и вовсе рукой подать. Филипп не достиг еще поры отрочества. То лето – первое после трехлетнего пребывания при дворе – он проводил вместе с родителями на лоне природы, в наследственном гнезде, где самый воздух был напоен ароматом сосен и героических преданий.

Филипп был рослее своих сверстников и так крепко сколочен, что отец его не сомневался: мальчик вырастет доблестным рыцарем – таким же, каков был в юности и сам Бернард фон Гуттен.

В шесть лет Филипп уже превосходно держался в седле и гордился тем, что отец брал его с собой на охоту. В Арштейнском лесу водилась пропасть всякой дичи, зайцев и косуль, попадались иной раз и олени. В самой чащобе стояла хижина дровосека, и по нерушимому обычаю отец с сыном отдыхали там после охоты. Дровосек, добрый малый и превеликий бражник, был искренне привязан к своим господам. Жена у него умерла года три назад, и он все плакался, что живет бобылем, пока в один прекрасный день не удивил обоих Гуттенов, за руку выведя к ним прехорошенькую девушку. По его словам, он нашел ее в лесу, ну и взял жить к себе. Странную, не изведанную доселе тревогу ощутил Филипп, поглядев на нее. Она была совсем юная, высока ростом, стройна. Такие смугловатые лица с чуть выпирающими скулами, с миндалевидными, косо прорезанными глазами не часто можно было встретить в здешних краях; чужеплеменные ее черты напоминали о том, какой след оставила за собой в веках тяжелая поступь неисчислимых татарских орд… Когда пухлые уста девушки раздвигались в улыбке, становился виден безупречный ряд острых белых зубов. Прихотливое, небрежное изящество ее словно танцующих движений вселяло в душу Филиппа смутное и сладостное томление, ставшее почти нестерпимым в тот миг, когда она устремила на него взор, исполненный неведомого ему чувства. И когда дровосек сказал: «Нечего вам тут сидеть, погуляйте-ка по лесу» – Филипп уже знал все, что должно было случиться. Взявшись за руки, они побежали по тропинке, едва видневшейся среди пышной зелени поляны. Близился вечер; уже веяло сумеречной прохладой, сменившей зной.