Конец странствий - Бенцони Жюльетта - Страница 77

– А эти из интендантства, для которых ваш маскарад был слишком наивным? Эти люди, приютившие вас?

– Правильно! Однако... может быть, это вас удивит, но, по-моему, их бояться нечего, наоборот. Ничто не помешает мне остаться спрятанной в этом доме до тех пор, когда я смогу наконец спокойно уехать.

Бейль яростно передернул плечами.

– Вы будете скрываться здесь в течение месяцев? Вы определенно сошли с ума! В наше время нет ничего менее надежного, чем дом еврея. Допустим, что русские снова возьмут Смоленск! Эти люди, которые вам так нравятся, вышвырнут вас при малейшей опасности, и я готов поспорить, что вы и теперь не останетесь у них долго, если они узнают, в каких отношениях вы с Наполеоном! Если вас обнаружат у них, им не поздоровится! Но довольно об этом! Завтра на рассвете вы уедете, ибо я сегодня вечером получу от губернатора ордер на ваш арест и высылку. Причин будет достаточно. И дом перероют от подвала до крыши, если вас не будет на месте. Теперь вы поняли?

Какое-то время они стояли друг против друга, напыженные, как боевые петухи. Марианна смертельно побледнела, а Бейль стал красный от гнева, но оба сжимали кулаки. Молодая женщина дрожала от возмущения, обнаружив, что могут сделать эгоизм и страх из человека, обладавшего не только светлым, но даже значительным интеллектом. За время их совместного житья она поняла, что у этого маленького дофинца данные большого писателя. Только его вынудили оставить изнеженную жизнь, чтобы ввергнуть в адское пекло войны. Он изведал усталость, голод, грязь, страх. И теперь к этому добавилась боязнь немилости, ибо в наивной гордости он приписал себе всю ответственность за недостаток продовольствия... конечно, причина уважительная, чтобы выйти из себя. Однако Марианна решила не поддаваться панике.

– Вы сильно изменились! – ограничилась она замечанием, внезапно успокоившись, как море перед бурей.

Ее спокойствие отрезвляюще подействовало на Бейля. Постепенно вернулся естественный цвет лица, он опустил голову, раскрыл и тут же закрыл рот, сделал беспомощный жест рукой, затем пожал плечами и повернулся кругом.

– Завтра я приду попрощаться перед вашим отъездом, – сказал он только и исчез.

Замерев посреди комнаты, Марианна прислушалась, как гаснет в глубине дома эхо их возбужденных голосов, затем медленно повернулась к Барбе. Сложив руки на животе, та стояла возле печки. Взгляды женщин встретились, и если в глазах Марианны уже блеснули слезы, глаза польки выражали только спокойное удовлетворение.

– Ну, что ж! – вздохнула молодая женщина. – Я думаю, что у нас нет выбора, Барба! Нам надо уступить и остаться в обозе. Мы постараемся защитить себя...

– Нет! – сказала Барба.

– Как... нет? Вы хотите сказать, что мы не будем защищаться?

– Нет... потому что мы не поедем с ними!

И прежде чем удивленная Марианна смогла потребовать объяснений, она подошла к двери и открыла ее.

– Идите, госпожа, – сказала она. – Нам нельзя терять времени! Наш хозяин уже должен ждать нас в салоне.

– В салоне?

– Да, да, – Барба чуть улыбнулась. – В этом доме есть салон. Надо только знать, что он есть.

Действительно, дом Соломона Левина, хотя он был самый большой и красивый на длинной улочке гетто Смоленска, представлял собой узкое строение с двумя комнатами на каждом этаже. На первом – почерневшая от времени лавка и склад с выходом на кухню, на втором – хлебный амбар, мансарда, где разместились женщины, и комнаты хозяев, тогда как салон был выдвинут над лавкой. Это была темная комната, обтянутая выцветшей зеленой тканью, но безукоризненной чистоты. Главной мебелью являлся покрытый ковром стол с большой книгой в черном переплете и медным канделябром. Несколько деревянных стульев редкой чередой стояли у стен.

Когда Рахиль ввела туда Марианну и Барбу, канделябр горел, а старый Соломон в черной шелковой ермолке, с полосатой шалью на плечах и очками на носу читал в большой книге – это был Талмуд – с полным набожности вниманием. При появлении женщин он закрыл книгу и стал поглаживать переплет бледной, костлявой, но удивительно красивой рукой. Затем, привстав для поклона, он указал на стулья, снял очки и некоторое время молча смотрел на Марианну.

Она подумала, что у него вид усталого пророка. Длинная борода казалась какой-то дряблой, как и кожа, а из-под ермолки спадали беспорядочные лохмы волос, когда-то, может быть, завивавшихся в локоны. Но в темном взгляде еще читалась сила и воля.

– Женщина, – сказал он наконец, – та, что тебя сопровождает, сказала мне, что ты здесь против желания и в опасности и очень хочешь вернуться домой, только не с солдатами. Это правда?

– Да, это правда.

– Может, я смогу тебе помочь, но мне необходимо знать, кто ты. В это ужасное время лица бывают двойными или фальшивыми, а души тем более, и за невинным взглядом скрывается подлое сердце. Если ты хочешь, чтобы я тебе поверил, ты должна прежде всего довериться мне... и, женщина, ты вошла сюда в костюме мужчины.

– Какое значение может иметь для вас мое имя? – тихо сказала Марианна. – Мы принадлежим к таким далеким друг от друга мирам. Мое имя вам ничего не скажет... и вы не сможете узнать, солгала я или нет.

– Скажи все-таки! Почему ты отвечаешь сомнением на дружеское предложение? Эта книга, – добавил он, слегка похлопывая по переплету, – говорит: «Гусь ходит, согнув шею, но от его глаз ничто не ускользает». Мы, евреи, как гуси... и мы знаем бесконечно больше вещей, чем ты можешь представить. Среди другого мне знакомы многие имена... даже в твоем мире!

– Ну, ладно! – сказала Марианна. – Я княгиня Сант’Анна и вызвала гнев Императора, устроив побег из тюрьмы человека, заменившего мне отца и которого должны были казнить! В свою очередь, предупреждаю вас, что, помогая мне, вы сильно рискуете.

Вместо ответа старик вынул из кармана своего старого лапсердака лист бумаги и протянул его Марианне. С изумлением она узнала один из касающихся ее плакатов.

– Ты видишь, – заключил Соломон, – у меня было средство проверить твою искренность.

– Откуда это у вас? – спросила она дрогнувшим голосом.

– С почтовой станции. Похоже, что курьеры оставили их во всех местечках по дороге к Неману. А я всегда собираю напечатанные бумаги. В них много интересного бывает.

Марианна ничего не ответила. Ей казалось, что она летит в бездонную пропасть. Она никогда не подумала бы, что Наполеон до такой степени хочет поймать ее. Ведь текст-то был другой! О «подруге Императора» больше не упоминалось. Просто предлагалось немедленно арестовать княгиню Сант’Анна... и обещанная сумма удвоена!

Что-то сломалось в ней. Это ее мир обрушился на нее. Если Наполеон питал к ней такую ненависть, ей не будет больше ни сна, ни отдыха. Его гнев будет всюду преследовать ее, пока не настигнет! Она одна, совершенно безоружная, в центре гигантской империи, где никто не сможет скрыться от императорской злобы. Как молния промелькнула мысль о Париже, об Аделаиде, которая, возможно, уже имеет неприятности с полицией... о Коррадо! Кто может утверждать, что Наполеон, в яростном желании найти Марианну, не заставит произвести обыск, не конфискует ее добро?

Коснувшаяся ее плеча рука Соломона заставила ее вздрогнуть. Она настолько погрузилась в свои безрадостные мысли, что не заметила, как он встал и подошел к ней. Когда он заговорил, она поняла, что он практически повторяет ее мысли.

– Тебе надо вернуться домой! – сказал он ласково. – Ты рисковала всем ради спасения родственника, и Всевышний не оставит тебя. Наш закон говорит еще, что лучше быть проклятым, чем достойным проклятия, и это рука Всевышнего привела тебя в мой дом. Ты знатная дама, и тем не менее ты поцеловала мою старую жену! Мы твои друзья... а великий Император, может быть, никогда не покинет Россию.

– Что вы хотите сказать?

– Что дорога во Францию длинная, что русская зима грозная... и что казаки атамана Платова как саранча: они обрушиваются несметным числом, а когда их отбивают, чудом возникают в другом месте. Ты хорошо сделала, сознательно отказавшись от обоза: может быть, он никогда не дойдет.