Сад теней - Эндрюс Вирджиния - Страница 9

— Я охотно верю.

— Но я склонен согласиться с Бенджамином Франклином, который сказал, что рыба и гости начинают издавать дурной запах на третий день. Пожалуйста, помни об этом.

Мне захотелось рассмеяться, но я поняла, что он говорит вполне серьезно.

— Поднимайся к себе, ты устала. Ты можешь продолжить изучение и завтра. Я подозреваю, что в одной из комнат ты можешь наткнуться на одного из моих предков, по-прежнему обитающего в одной из комнат в северном крыле.

— Ты ведь шутишь?

— Конечно, но были времена, когда все это вполне могло быть возможно. Мой отец не обращал внимания на такие пустяки. Миссис Штэйнер, — попросил он, давая понять, что ей следует проводить меня в путешествие по лестницам.

— Сюда пожалуйста, миссис Фоксворт, — заявила она, и я стала подниматься по лестнице справа, слегка дотрагиваясь пальчиками рук до перил из красного дерева.

Пока я поднималась, Лукас быстро спустился по левой лестнице, чтобы забрать остатки моего багажа. Малькольм шел рядом со мной, отставая на шаг или два.

Мы поднялись на самый верх лестницы, и когда повернулись к южному крылу, перед собой я увидела костюм рыцаря на площадке и почувствовала, что попала в замок.

Южное крыло было мягко освещено. Тени затемняли коридор, как гигантские пауки. Первая дверь направо была заперта. По размеру двери я представила себе и размеры самой комнаты. Малькольм заметил мой заинтересованный взгляд.

— Комната трофеев, — пробормотал он, — моя комната, — добавил он, сделав упор на слове «моя», — где я храню артефакты, собранные во время экспедиций и охоты.

Меня очень заинтересовала эта комната. Несомненно, вещи в ней могли больше рассказать о человеке, за которого я вышла замуж.

Мы миновали одну дверь, другую, третью, пока не подошли к тяжелым двойным дверям на правой стороне коридора. Это были единственные двери из всех, что мы прошли, которые были окрашены в белый цвет. Я остановилась.

— Никто не имеет права входить в эту комнату, — заявил Малькольм. — Это была комната моей мамы.

Его голос стал буквально ледяным и суровым, когда он произнес это, а взор его был устремлен так далеко, что я встревожилась, чем же так досадила ему мать? Он так выплюнул изо рта слово «мать», словно это был яд. Какой еще человек мог так ненавидеть свою мать?

Разумеется, мне хотелось узнать об этом больше, но Малькольм быстро взял меня за руку и повел вперед. Миссис Штэйнер остановилась перед открытой дверью и отошла в сторону, уступив мне дорогу.

Спальня была большая. Украшенная орнаментом кровать из вишневого дерева стояла в центре комнаты. Резные ножки были прикрыты белым балдахином, а сама кровать застелена атласным пикейным покрывалом, поверх которого лежали две большие белые подушки в вышитых наволочках. Кровать стояла между двумя большими окнами в золоченых резных рамах, выходившими на юг. Окна были зашторены занавесью из нежно-голубого гофрированного шелка. В комнате был лакированный пол из твердого дерева, а рядом с кроватью лежал ковер из светло-серой грубой шерсти.

Я взглянула на туалетный столик, стоявший слева от кровати. На нем находилось зеркало в овальной раме. Рядом стоял комод, за ним — ужасный чулан, а напротив кровати — стул, отделанный голубым бархатом. Справа был еще один клозет. Комод — правее. Камин, в котором поблескивал тусклый огонь, был обращен к кровати.

Несмотря на богатые занавеси, убранство постели и дышавший теплом коврик, а также присущую всему женственность, комната была холодна. Пока я стояла и разглядывала ее, на ум пришла мысль, что комнату покидали чересчур поспешно. Зачем Малькольму в таком роскошном доме такая спальня?

Я тотчас получила ответ на свой вопрос. Эта комната не станет нашей спальней.

Это была моя спальня.

— Тебе, конечно, хочется прилечь, — сказал он. — День выдался тяжелый со всеми нашими переездами. Спи сколько пожелаешь.

Малькольм наклонился и поцеловал меня в щеку, быстро повернулся и вышел, прежде чем я смогла вымолвить хоть слово.

Мне показалось, что Малькольм был очень смущен и произнес эти слова, скорее, для миссис Штэйнер. Он, возможно, еще навестит меня ночью или утром.

Миссис Штэйнер еще оставалась со мной некоторое время, демонстрируя, как работает душевая, рассказывая о порядке в доме, объясняла, как она отдавала распоряжения о приготовлении еды.

— Сейчас уже слишком поздно, — сказала я, — но утром я сама еще раз все внимательно изучу с вашей помощью, и мы решим, что следует сохранить, а что изменить. — Я полагаю, ее удивила моя твердость.

— Каждый четверг слуги ходят в город. Мы вместе с ними так же делаем покупки, — прибавила она, боясь, что я решу изменить их образ жизни.

— Где спят слуги? — спросила я.

— Комнаты слуг находятся над гаражом в задней части дома. Завтра вы встретитесь с Олсеном, садовником. Он хотел бы показать вам свое детище — сад. Он им очень гордится. Наш повар — миссис Уилсон. Она уже живет в Фоксворте тридцать лет. Она утверждает, что ей шестьдесят два, но я думаю, ей уже семьдесят.

Она продолжала болтать на своем ломаном английском вперемежку с немецким. Наконец, ее слова слились в бессвязный поток, уже не воспринимаемый мною. Она увидела, что я теряю нить разговора и извинилась.

— Я надеюсь, что вы получите удовольствие от первого сна в Фоксворте, хотя наступило уже утро.

Я достала ту голубую ночную сорочку, которую с таким трудом подбирала для нашей первой брачной ночи. На груди был глубокий вырез в форме буквы V (виктория). Это было самое открытое из всех моих облачений. Я вспомнила, что как только появился такой глубокий вырез, со всех кафедр объявили, что он является слишком неприличным. Врачи заявили, что такой вырез на груди опасен для здоровья и причиняет вред — одежда, приводящая к воспалению легких. Однако женщины продолжали их носить, и сорочки даже стали популярными. До сих пор я избегала носить наряды, так откровенно обнажающие грудь. И сейчас я сомневалась, смогу ли я надеть их.

Предполагая, что Малькольм придет ко мне утром, я решила поступить так: облачилась в сорочку, распустила волосы до плеч и стала разглядывать себя в зеркале. Отблеск камина придавал золотистый тон моей коже и создавал впечатление огня, горящего внутри меня.

Глядя на себя в зеркало, я пришла к выводу о том, что всякая нелюбимая женщина подобна незажженной свече. Какой бы красивой она ни была, если рядом с ней нет любящего мужчины, она никогда не засветится ярко. Пришел мой черед зажечь свечу, и я желала увидеть тени.

Желание обжигало глаза. Кончиками пальцев я перебирала пряди волос и коснулась плечей. Стоя перед зеркалом и размышляя о том, как Малькольм, наконец, придет и заключит меня в объятия, я вспоминала те сцены, о которых так часто читала в книгах.

Губами он прикоснется к моим плечам, зажмет мою ладонь в своих ладонях и нежно ее погладит. Он будет шептать о любви и прижимать меня к себе. Мой рост, так тяжело всегда давивший на меня, станет возбуждать его. В руках Малькольма я почувствую свою пропорциональность и гармоничность, стану грациозной и мягкой женщиной, ибо такова цель любви — превращать самого гадкого утенка в прекрасного лебедя.

Я почувствовала себя лебедем в ночной сорочке. Я, наконец, стала желанной женщиной! Как только Малькольм войдет в эту дверь, он увидит это, и даже если в душе у него еще оставались некоторые сомнения на мои счет, то последние из них рассеются как осенние листья, унесенные ветром.

Я жаждала увидеть его в дверном проеме и готова была его принять.

Я затушила свет и забралась под одеяло. Огненные тени танцевали на потолке. Они были похожи на контуры, выступившие на стенах. Дух предков Малькольма, спавший все эти годы, был потревожен и разбужен моим приездом. Он исполнял ритуал воскрешения, взволнованный появлением новой хозяйки, которую собирался преследовать. Эта мысль не испугала, а скорее очаровала меня, и я не могла отвести взора от танцующих теней, вызванных к жизни красным отблеском огня.