Сквозь тернии - Эндрюс Вирджиния - Страница 47

Папа встал, чтобы идти. С минуту он задержал свою руку на ее седой голове. Затем с виноватым видом снял ее.

— Договорились. Поговори с Джоном, скажи ему, чтобы оставил Барта в покое. Не говори Барту, что ты его родная бабушка, пусть ты остаешься для него доброй старушкой, которой нужен внук и друг. Можешь ты сделать для меня хоть эту малость?

— Конечно, — вяло согласилась она.

— И, пожалуйста, надевай снова эту вуаль на лицо. Джори известно, что ты моя мать, но ты же понимаешь? Кто знает, может быть, Кэти решит по-дружески навестить соседей? До сих пор она была занята только своим балетом. Теперь ей не хватает занятий, и она стремится общаться с людьми. Когда она была юной, для нее сидеть в четырех стенах было пыткой… часы казались ей веками, а мать и бабушка… только подстегивали в ней желание бежать на люди.

Голова бабушки вновь горестно упала.

— Я знаю: я согрешила и каюсь в этом. Я молюсь, чтобы жизнь повернулась вспять, но каждый день я просыпаюсь одинокой, и только Барт придает мне надежду.

Я хочу у тебя что-то спросить, — тихим шепотом проговорила она. — Ты любишь ее, как мужчина любит… свою жену?

Он отвернулся:

— Это тебя не касается.

— Но я догадываюсь. Я спрашивала Барта, но он не понял, что я имела в виду. Он сказал мне, что вы спите в одной спальне.

Разозленный, он сверкнул на нее глазами:

— И в одной постели! Теперь ты удовлетворена?

Он повернулся и решительно вышел.

Загадка на загадке. Проклятые загадки!

Почему мама ненавидит его мать? Почему они говорят о спальне и постели?

Я во весь дух побежал домой, не тратя времени на то, чтобы докладывать Джону Эмосу о разговоре. Маму я увидел сразу, но спрятался: она не увидела меня. Она как раз пыталась выползти из этой безобразной коляски. Как странно видеть ее такой же неуклюжей, как я сам, не владеющей своим телом. С трудом поднявшись, она стояла, дрожа с головы до ног. Лицо ее, которое я видел в зеркале, было бледно. Волосы обрамляли его, как золотая рама. Расплавленное золото, горячее, как пламя ада, как бегущая лава.

— Барт, это ты? — позвала она. — Отчего это ты так странно на меня смотришь? Я не упаду, если ты думаешь об этом, не бойся. С каждым днем я чувствую себя все сильнее и лучше. Давай посидим и поговорим с тобой. Расскажи мне, что ты делаешь, когда я тебя не вижу. Куда ты ходишь? Научи меня играть в твои подражательные игры. Когда я была такая, как ты, я тоже всегда кому-нибудь подражала. Я, например, воображала, что я первая в мире балерина, знаменитая прима, и с тех пор это стало главным в моей жизни. Теперь я понимаю, что это не главное в жизни. Теперь я думаю, что самое главное в жизни — это дать счастье тем, кого любишь. Барт, я хочу, чтобы ты был счастлив…

Я ненавидел ее зато, что она «соблазнила» моего отца и отняла его у бедной одинокой бабушки, которая ей приходилась свекровью! И это когда у нее был собственный муж — доктор Пол Шеффилд, брат Криса, но вовсе не мой отец. Взгляните только сейчас на ее лицо, как она старается загладить передо мной все свое невнимание ко мне в прошлом! Слишком поздно! Мне захотелось подбежать и ударить ее. Услышать, как захрустят все ее кости! Она была неверна всем своим мужьям. Но мне не положено говорить об этом. Ноги мои подогнулись, стали ватными, и все обвинения, воплотившиеся в крик ненависти, остались только в моем мозгу. Бесчестная, порочная женщина! Рано Или поздно она вновь исчезнет из моей жизни с новым любовником, как это было с матерью Малькольма, как это делают все матери на свете.

Ну почему моя бабушка прямо не сказала мне, кто она такая? Отчего она скрывается? Разве ей не понятно, как мне нужна бабушка? Она тоже лгала мне об отце! Только Джон Эмос сказал правду.

— Барт, что с тобой?

В лице ее паника. Еще бы! Никогда еще она не сказала мне ничего, кроме лжи. Никому нельзя верить, кроме Джона Эмоса. Хотя он и выглядит, как злой колдун, но он — честный малый, он хочет, чтобы все в жизни было тоже честно.

— Барт, что случилось? Скажи мне, как своей маме!

Я пристально посмотрел на нее. Я увидел вновь этот сверкающий водопад волос, эти золотые сети, расставленные на мужчин. Чтобы заставить мужчин страдать. Это ее вина. Это ее грех. Она отняла моего отца от бабушки и «соблазнила» его.

— Барт, не надо ползать по полу. Встань и попробуй пользоваться ногами, ты не животное.

Я закинул назад голову и завыл. Я выл и выхлестывал в этом звуке всю свою ярость, всю ненависть. Бог был жесток, когда дал мне ее в матери! Бог был жесток, когда сжег заживо в огне моего отца. Надо что-то сделать. Так нельзя. Надо все изменить, чтобы было справедливо!

— Барт, умоляю, скажи мне, что случилось!

Я ясно мог видеть, как она ступила несколько шагов, протянув ко мне руки, но я не смог бы перенести ее прикосновения ко мне. Нет, никогда больше, никогда!

— Я ненавижу тебя! — закричал я, вскочив на ноги и отпрянув. — Ты больше не сможешь ходить! Ты не прикоснешься ко мне. Ты упадешь и умрешь! Да, ты умрешь, ты сгоришь вместе с этим домом, вместе с Синди!

Я убежал — и бежал, и бежал, пока у меня не стало саднить в боках и не закружилась голова.

Я упал как раз возле стойла Эппла. Силы мои кончились. Здесь, в старом сене, я прятал дневник Малькольма. Я выудил его и стал читать. Он тоже ненавидел женщин, особенно красивых. И не замечал уродливых. Я поднял голову и уставился в пространство. Алисия. Красивое имя. Но почему он любил Алисию больше, чем Оливию? Может быть оттого, что она шестнадцати лет вышла замуж за его старика-отца, которому было пятьдесят пять?

Алисия дала ему пощечину, когда Малькольм пытался поцеловать ее.. Может быть, его отец целовал ее лучше?

Чем больше я читал дневник, тем больше я убеждался, что Малькольм преуспел во всем, что он делал и что намечал, кроме женской любви к себе. Это только убедило меня в том, что раз я так схож с Малькольмом, мне надо раз и навсегда оставить мысль о женщинах. Я вновь и вновь перечитывал его слова, чтобы самому стать таким же властным, беспощадным, как Малькольм.

Имена женщин начинаются с К. Отчего это? Отчего женщины так любят такие имена? Кэтрин, Коррин, Кэрри, или, например, Кэнди, — весь мир заполнен подобными именами.

Как бы я хотел любить свою бабушку так, как прежде; теперь, когда я столько узнал, я не могу уже любить ее так же. Она должна была все рассказать мне. Она оказалась такой же лицемерной, лживой женщиной, как они все. Точно так все и сбылось, как Джон Эмос предупреждал меня.

Я чувствовал запах Эппла. Мои уши слышали, как он поедает пищу; я чувствовал, как его холодный нос прикасается к моей руке — и я заплакал. Я плакал так отчаянно, что мне захотелось сейчас же умереть, чтобы очутиться там, где Эппл. Но Эпплу там тоже не хватает меня. Он должен был показать… должен был показать, что страдает вместе со мной. А он будто нарочно радовался, и был виноват передо мной. Он изменил мне: он позволял бабушке кормить себя. Он сам виноват. И еще Кловер. Повешен на дуплистом дубе.

Какой же я злодей! Какая я дрянь.

Думая об этом, я настолько истощил свои силы, что заснул. Мне снился любящий меня Эппл. Я проснулся, когда было уже почти темно. Сверху вниз на меня, усмехаясь, смотрел Джон Эмос:

— Привет, Барт. Тебе одиноко в стойле Эппла? Джон Эмос не заметил упавшего на него сверху сена, которое повисло у него на усах.

— Джон Эмос, как Малькольм сколотил свое состояние? — спросил я, скорее, чтобы посмотреть, упадет ли сено с его усов, когда он заговорит.

— Он был умнее своих противников.

— А чему сопротивлялись его противники?

— Тому, чтобы он всегда получал то, что хотел. — Сено так и не упало.

— А что он хотел?

— Все. Все, что еще не было его собственностью. А чтобы приобрести то, что не принадлежит тебе, надо быть беспощадным и целеустремленным.

— Что значит беспощадным?

— Сделать все, что возможно, чтобы заполучить то, что хочешь.

— Сделать все?