Сквозь тернии - Эндрюс Вирджиния - Страница 52

Бабушка, казалось, была шокирована.

— Ты шпионишь за своими родителями, Барт? Это плохо. Взрослым нужно побыть одним, да и всем нужно иногда быть в одиночестве.

Мне было отчего-то приятно, что я высказал ей, что я знаю все, даже про нее саму.

Она долго смотрела на меня своими голубыми глазами, а потом улыбнулась:

— Ты дразнишь меня, правда? Я думаю, что все-таки ты более воспитанный мальчик, чем хочешь казаться. Барт, запомни: если ты хочешь, чтобы люди любили и уважали тебя, ты должен обращаться с ними так, как хотел бы, чтобы обращались с тобой. Ты хотел бы, чтобы я шпионила за тобой?

— Нет! — возмутился я.

На следующий день был визит к этому ненавистному моему доктору, который заставлял меня ложиться ничком с закрытыми глазами, садился за моей спиной и задавал свои тупые вопросы:

— Ты сегодня Барт Шеффилд или Малькольм? Не буду отвечать.

— Как звучит второе имя Малькольма? Не твое дело.

— Что ты ощущаешь при мысли, что теперь твоя мама не будет танцевать в балете?

— Я рад.

Это удивило его. Он стал писать что-то в блокноте; когда я обернулся, чтобы подсмотреть за ним, я увидел, что его лицо покраснело от возбуждения. Я решил подкинуть ему еще какую-нибудь мысль.

— Мне бы хотелось еще, чтобы Джори упал тоже и сломал обе коленки, тогда я буду быстрее, ловчее, чем он, все буду делать лучше, чем он. И, когда я буду приходить куда-нибудь, все будут смотреть на меня, а не на Джори.

Он ждал, чтобы я сказал еще что-нибудь. Не дождавшись, мягко сказал:

— Я понял тебя, Барт. Я понял твой страх: ты не так любим своими родителями, как Джори. Ярость обуяла меня.

— Нет! — заорал я. — Она любит меня! Она любит меня больше! Но я не могу танцевать! Это все танцы! Это они заставляют ее смеяться с Джори и хмуриться, глядя на меня! Я хотел раньше вырасти и стать врачом, но теперь больше не хочу. Потому что мой родной отец, оказывается, не был врачом. Они все врали. Он был адвокатом.

— Откуда ты узнал это? — спросил он.

Не стану отвечать. Не его дело. Это сказал Джон Эмос. И бабушка говорила папе, я слышал. А юристы еще умнее и интереснее. Я тоже буду таким. У танцоров хорошие лишь ноги, а не мозги.

— Может быть, ты хочешь сказать мне еще что-нибудь, Барт?

— Да!! — Я вскочил с кушетки и схватил со стола его нож для разрезания бумаги. — Прошлой ночью, когда светила луна, мне показалось, что она зовет меня. Я открыл окно и хотел завыть. Потом мне захотелось крови. Да, мне захотелось попробовать вкус крови. Я побежал, как сумасшедший, через лес наверх, в гору, и бежал, пока не увидел прекрасную женщину с длинными-предлинными золотыми волосами, которая появилась прямо из темноты.

— И что ты сделал дальше? — спросил врач, когда я замолчал.

— Убил ее и съел.

Он снова пустился что-то записывать, а я загреб ладонью со стола горсть леденцов, которые он держал для маленьких пациентов. Подумав, я взял еще несколько, вспомнив о бабушке — может, она захочет.

Приехав домой, я поспешил к стойлу Эппла и раскрыл дневник Малькольма. Мне надо было срочно найти одно место. Я хотел узнать, что его влекло к женщинам, которых он презирал.

«…И снова был листопад, и деревья стояли в своей ослепительной красоте. Я тихо последовал за Алисией, она поехала на лошади погулять. Лошадью она управляла с изумительным искусством. Мне пришлось пустить своего коня в галоп, чтобы не отстать. Она же, казалось, была так увлечена окружающей красотой, что не заподозрила погони. На секунду я потерял ее из виду и подумал, что она направляется к озеру, в котором я купался тогда еще, когда был ребенком. Искупаться последний раз перед концом лета, пока вода не подернулась пленкой льда?..»

Вишневые леденцы были моими любимыми. Я все ел их и ел, пока язык мой, который я мог видеть, скосив глаза, стал красным, как кровь. Хорошо было так лежать, сосать леденцы и читать. Судя по этим страницам, Малькольм начал свое завоевание власти и денег много позже.

"…Как я и подозревал, она надумала купаться, и ее тело оказалось именно таким безупречным, как я ожидал. Гнев и дрожь охватили меня при мысли, что мой отец владел этим телом, в то время как я был вынужден довольствоваться холодной женщиной, которая лишь подчинялась, но не любила. Она вышла из озера на травянистый берег в радуге брызг и собиралась одеться. У меня перехватило дыхание от вида ее тела в солнечном свете. Солнце зажгло ее волосы красными, золотыми и охристыми тонами. Темный пушок внизу ее живота курчавился от влаги.

Она увидела меня и обомлела. Я в порыве восторга не осознал, что вышел из укрытия…"

Слава Богу, она дала ему пощечину и приказала убираться. И тогда, наконец, он стал Малькольмом, которого я узнавал по рассказам Джона: злобным, беспощадным, жестоким, богатым.

«…Ты заплатишь за это, Алисия. Вы оба заплатите: ты и твой сын. Никто не смеет отвергать меня после того, как привлекли, позволили надеяться…»

Я закрыл дневник и зевнул.

Я получил еще одно письмо от своей бабушки Мариши с обещанием приехать и заменить маму на репетициях в ее балетном классе.

«Я жду, когда я смогу каждый день видеть моего внука и передавать ему свой опыт», — писала она.

Мама не была особенно довольна, потому что они с мадам Маришей никогда не были в теплых отношениях, и это меня беспокоило. Я любил их обеих, и желал бы, чтобы и они обе любили друг друга.

Мы все ждали мадам к обеду, а она запаздывала уже на час. Она позвонила и попросила не встречать ее, так как была независима и не привыкла, чтобы для нес жертвовали временем. Тем не менее мама помогла Эмме приготовить праздничный обед, и вот теперь он остывал.

— Бог мой, как женщины непредусмотрительны, — пожаловался папа, в десятый раз взглянув на часы. — Если бы она позволила мне встретить ее в аэропорту, мы бы уже были на месте.

— Не странно ли с ее стороны такое опоздание, — с насмешливой улыбкой проговорила мама, — когда она всегда так строго требовала от студентов пунктуальности.

В конце концов папа пообедал один и поспешил по своим делам, а мама удалилась в свою комнату работать над книгой.

— Барт, пойдем поиграем, — предложил я. — Может, в шашки?

— Нет! — выкрикнул он, сидя с напряженными, черными глазами в углу. — Я бы желал, чтобы с этой старухой случилась авиакатастрофа.

— Это низко, Барт. Почему ты всех так ненавидишь?

Он ничего не ответил, только продолжал глядеть на меня.

Зазвонил дверной колокольчик. Я побежал открывать дверь. Там стояла бабушка, улыбающаяся и… растрепанная.

Ей было уже около семидесяти четырех лет, она была седая и сгорбленная. Иногда ее волосы были окрашены в угольно-черный, иногда под ними проглядывала седина. Барт сказал, что это делает ее похожей на хорька или нерпу. Он думал, она нарочно смазывает волосы маслом. Но, когда она с порога порывисто обняла меня, мне она показалась прекрасной. По ее щекам побежали слезы. А на Барта она даже не взглянула.

— Джори, Джори, какой ты стал красавец, — проговорила она.

У нее был такой огромный пучок волос, что мне показалось, это шиньон.

— Можно, я буду называть вас бабушкой, пока мы дома?

— Да, да, конечно, — она закивала, как птичка. — Но только когда с нами больше никого нет, слышишь, Джори?

— Здесь Барт, — напомнил я ей, чтобы она с ним поздоровалась.

Она редко бывала деликатной. Они с Бартом не любили друг друга. Она коротко кивнула Барту, а потом вовсе перестала обращать на него внимание, будто его здесь и не было.

— Я рада, что у нас есть несколько минут, чтобы поболтать наедине, — снова заговорила мадам, обнимая меня. Она потянула меня к софе, и мы с ней уселись, а Барт оставался в своем темном углу. — Джори, когда ты мне написал, что этим летом снова не приедешь, я заболела от горя, правда, заболела. Я начала прикидывать так и этак, и решила, что с меня довольно; я вижу своего любимого внука всего однажды в год, а тут и того меньше. Поэтому я решила продать свою танцевальную студию и приехать помогать твоей матери. Конечно, я отдавала себе отчет, что это ей может не понравиться, ну, и что же из того? Я не могу ждать два долгих года, чтобы увидеться с единственным моим внуком.