Сквозь тернии - Эндрюс Вирджиния - Страница 72

— Тоже. Кроме того, что моя мать никуда не улетала. Я проверил все списки всех пассажиров и на всех рейсах. Джори, это означает, что обе они — Кэти и мама — спрятаны в том доме.

И вдруг меня озарило:

— Папа, а почему бы тебе не поговорить по душам с Бартом? Говори ему только ласковые слова, хвали его. Не обвиняй и не грози. Похвали его за то, что он любит Синди, скажи ему, что заботишься о нем и сочувствуешь ему. Он не может быть не замешан в этом, потому что давно что-то плетет о Боге, и что он — его темный ангел мести.

Папа не смог скрыть своего ужаса и отвращения при этой информации. Но молча поднялся и пошел разыскивать Барта, чтобы сделать все, что можно, дабы Барт почувствовал, что в нем нуждаются. Если только он не опоздал уже.

Я снова пошел вслед за Джоном Эмосом в погреб.

— Коррин, — тихо позвал Джон, наклонясь к лазу. Он был также неуклюж, как и я. — Я хочу предупредить вас, что это ваша последняя пища, поэтому я приготовил ужин на славу. — И он поднял крышку чайника и плюнул в него, а потом разлил дымящийся чай в красивые фарфоровые чашки. — Ну вот: одна для тебя, другая — для твоей дочери.

Он протолкнул чашку и блюдце вовнутрь, а потом еще одну порцию следом. Потом он хотел втолкнуть в кошачий лаз блюдо с сэндвичами, которые уже выглядели достаточно заветренными, но умудрился уронить их на грязный пол. Подняв сэндвичи, он вытер их о свою штанину, побросал на них запачканные куски мяса и, наконец, втолкнул это все в лаз.

— Вот так-то Коррин Фоксворт, — прошипел он. — Полагаю, тебе придется по вкусу мое изысканное угощение. Сука! Я взял с тебя обещание, когда ты выходила за меня, что ты будешь моей действительной женой, но ты его не выполнила. Поэтому я по праву беру себе то, что мне принадлежит. Наконец-то мне удалось уничтожить всю твою семью — сделать то, что не удалось Малькольму. Нет больше твоего дьявольского отродья!

Неужели он так ненавидит бабушку? А может быть, она и не виновата в том, что сделала, как я, когда я не хочу совершать плохих поступков, но все равно делаю это. Отчего это все всем вредят, а в оправдание себе называют это плохой наследственностью?

— Ты смела красоваться передо мной! — в ярости кричал старик. — Ты не стеснялась своей красоты! Ты мучила меня тогда, когда была ребенком, потом дразнила своей прелестью, когда стала девушкой, потому что думала, я не властен над тобой! А когда ты вышла замуж за своего сводного дядю, да еще явилась обратно потом, чтобы лишить меня наследства, тогда ты вообще обращалась со мной, как с мебелью — даже не взглянула в мою сторону! Ну, так теперь хорошо ли тебе, Коррин Фоксворт? Удобно ли тебе там сидеть в своей собственной моче и держать на коленях свою умирающую дочь? Я ведь говорил, что заставлю тебя ползать передо мной на коленях — и заставил, правда? Я тебя переиграл твоими же методами: я украл у тебя привязанность Барта, заставил его подчиниться себе. Теперь твои чары не помогут. Слишком поздно. Ненавижу тебя, Коррин Фоксворт. Я видел тебя в каждой женщине, которая мне нравилась. Я заплатил сполна. Но теперь заплатишь ты. Я выиграл эту игру, и, хотя мне уже семьдесят три, я проживу еще пять-шесть лет, и проживу их в роскоши, которой ты меня лишила своей собственной рукой.

Бабушка тихо плакала. Я тоже плакал и не мог понять, кто прав: он или она?

Джон Эмос все говорил, говорил… говорил ужасные, скверные, грязные слова, которые обычно мальчишки пишут на стенах туалетов. Старик вроде Джона Эмоса не должен говорить так, особенно с моими бабушкой и мамой.

— Джон! — закричала, наконец, бабушка, — разве ты не отомщен? Этого тебе мало? Выпусти нас, и я сделаю все, что хочешь; буду твоей женой в том смысле, как ты хочешь, только не подвергай еще большим испытаниям мою дочь. Она очень больна. Ее надо поместить в больницу. Если ты позволишь ей умереть, полиция сочтет это убийством.

Джон Эмос засмеялся и стал взбираться по ступеням.

Я смотрел на него и не мог сдвинуться с места. Я был в замешательстве: кому верить, кто прав?

— Барт! — закричала вдруг бабушка. — Беги скорее к отцу! Расскажи ему, где мы! Беги, беги!

Я смотрел то на одного, то в направлении другой широко открытыми глазами… и не знал, что делать.

— Пожалуйста, Барт, — попросила она. — Расскажи отцу, где мы.

Будто темная тень Малькольма нависла надо мной. Тьма закрыла мне глаза. Я пытался повернуться и уйти. Но вместо этого подвинулся вперед. Я хотел знать всю правду.

Из темноты раздался тонкий мамин голос:

— Да-да, мама! Я все поняла. У нас у всех не было шанса выжить, и не важно, кто на самом деле выжил, а кого уже нет; когда ты вернулась в Фок-сворт Холл и заперла нас, мы все стали обреченными! А теперь — теперь мы умрем только потому, что этот спятивший старый дворецкий обманулся в своих ожиданиях наследства! Наследства, обещанного ему мертвецом! Да-да, и если ты все еще веришь хоть чему-нибудь из этого, то ты такая же сумасшедшая, как и он.

— Кэти, не надо отрицать правду только из ненависти ко мне. Ты же видишь все. Разве ты не видишь, как Джон использовал в своих целях твоего сына, сына моего Барта? Разве ты не понимаешь, что это тонко спланированная и блестяще исполненная месть? Он погубил сына человека, которого ненавидел; человека, занявшего его место; потому что мой отец заставил бы меня выйти замуж за Джона, если бы не Барт! Ты не знаешь ничего: ты не знаешь, как принуждал меня отец, как говорил, что я обязана повиноваться, что Джон достойный его наследник… Он подразумевал — наследник половины состояния, и не подозревал, а может быть, и подозревал, что Джон метил на все его состояние! А теперь, когда мы с тобой умрем, то виновным признают не Джона, нет — виноват будет Барт! Это Джон убил Кловера, а потом и Эппла. Это Джон всю жизнь мечтал быть могущественным и богатым, как Малькольм. Это не выдумки: сколько я живу с ним, я все время слышу, как он несет вполголоса всю эту безумную чепуху.

— Как и Барт, — тихо добавила мама, но ее голос был четко слышен. — Барт представляет себя очень старым и слабым, но богатым и всесильным. Бедный Барт. А Джори, что он сделалс ним? Где Джори?

— Отчего она жалеет меня, а не Джори? Я встал и побежал.

Неужели я и в самом деле сошел с ума, как Джон Эмос? Или я убийца в душе, как и он? Я не знаю сам себя.

Я ослеп, на глазах у меня пелена; движения опрометчивы и неловки; ноги стали свинцовыми, но все-таки я выкарабкался наверх по этой бесконечной старой лестнице.

Мне он был более чем отцом: ведь лишь его я видел, пока рос. Наша связь была глубже, чем просто родственная. За ним бы я пошел всюду. Стоило ему сказать мне, что я должен делать, и я, не раздумывая, исполнял. Не зря говорится: нет худа без добра; ведь только теперь я осознал, что он значит для меня.

Мы с папой еще раз направились в дом по соседству. Барта нигде не было видно весь день. Как глупо было с моей стороны позволить ему улизнуть, когда я только лишь повернул голову, чтобы посмотреть, как Синди подражает мне, танцуя.

Мама пропадала уже полные сутки.

Старый дворецкий, ворча, открыл нам дверь.

— Мать никуда не улетала, — холодно и твердо сказал папа, глядя на дворецкого в упор.

— Вот как? Ну что ж, она всегда была неорганизованной женщиной. Наверное, поехала навестить каких-нибудь друзей. Здесь у нее друзей нет.

— Курите дорогие сигареты, я вижу, — колко отметил папа. — Я помню, когда мне было семнадцать, и я лежал, спрятавшись от вас с Ливви за софой, вы курили те же сигареты — французские, кажется?

— Вы правы, — сказал Джон Эмос с усмешкой. — Перенял вкусы старика Малькольма Нила Фоксворта…

— Вы подражаете моему деду, не так ли?

— Вы так думаете?

— Да. Когда я обыскивал прошлый раз дом, я нашел в одном из шкафов кучу дорогой мужской одежды — ваша?

— Я женат на Коррин Фоксворт. Она моя жена.

— Чем вы ее принудили к замужеству?