Матрица смерти - Эйклифф Джонатан - Страница 19

19

Потенциальные «гиды» отлетели, как мухи, смешавшись с толпой. Некоторые из них продолжали наблюдать за нами с безопасного расстояния. В глазах их застыла смесь страха и презрения. Казалось, им был дан знак к нам не приближаться. Я видел других туристов, окруженных маленькими мучителями, от которых не так-то просто было избавиться. Мы же тем временем, как старожилы, вошли в ворота и вступили в старый город. Наши вещи уложили на мула, и все мы отправились по крутым петляющим улочкам к месту назначения.

* * *

Это был город моих ночных кошмаров. С обеих сторон тянулись высокие здания без окон. Темные, страшные двери на каждом углу говорили о том, что за этими высокими стенами течет жизнь, скрытая от посторонних глаз. Вскоре мы свернули со сравнительно широкой улицы в лабиринт значительно более узких и темных. Время от времени мы проходили мимо открытых дверей мечетей и медресе. На керамических плитках были каллиграфически начертаны какие-то слова, которые так и тянуло прочитать. Иногда мимо нас поспешно проходила женщина под чадрой, да торговец с тяжело нагруженным мулом выкрикивал: «Balak, balak», побуждая нас тем самым прижаться к ближайшей двери и дать ему дорогу. Иногда ватага ребятишек, завидя нас, разом смолкала и воздерживалась от удара по мячу, ожидая, пока мы пройдем.

Город охватывал нас своими темными, старыми руками. Стены его крошились, камни мостовых местами сошли со своих мест и треснули. Шум и запахи были мне чужды. Чужды, и в то же время в каком-то ужасном смысле давно известны. Я старался держаться поближе к Дункану, который спокойно шел вперед, как человек, вернувшийся в хорошо знакомое ему место.

Старый город по своим очертаниям походил на корыто, в центре которого стояла мечеть Карауин, спрятанная за высокими стенами. Мы шли все время вниз, направляясь к сердцу старинного города. Наконец мы приблизились к обыкновенной двери в конце тупика (их здесь было огромное количество). Не думаю, чтобы у него было название, да и вряд ли он в нем нуждался. Наш проводник постучал в тяжелую дверь, через несколько мгновений она открылась, и мы вошли. Короткий неосвещенный коридор вдруг неожиданно вывел нас на облицованный плиткой двор, освещенный ярким солнцем. Оштукатуренные стены потемнели от времени, а сложная резьба арок местами крошилась. Пройдя через вторую дверь, мы проникли в другой двор, который был просторнее и красивее первого, однако и обветшал он еще больше. Виноград обвивал высокие деревянные решетки; посреди фонтана между керамических плиток, раздвигая их, пробивалась трава.

Позднее мне стало известно, что дом этот с двенадцатого века принадлежал одной и той же семье. С тех пор он много раз перестраивался. В пятнадцатом столетии он служил резиденцией для сменяющих друг друга губернаторов. В шестнадцатом веке он принадлежал знаменитому Бу Слимау ибн Якуб-аль-Фасси, а в восемнадцатом столетии он считался святым местом, так как здесь размещалась завия – обитель ордена дервишей. Все это впоследствии сообщил мне Дункан, который хорошо знал историю дома.

За портьерой была неосвещенная деревянная лестница. Поднявшись по ней, мы вошли в длинную, обшитую деревянными панелями комнату. После яркого света я поначалу ничего не видел. Приглушенный свет проникал в комнату через высокие зарешеченные окна, выходящие во двор, из которого мы только что пришли. Свет этот причудливыми геометрическими фигурами падал на выцветшие ковры и медные лампы, свисавшие с потолка на длинных цепях, на высокие подсвечники и эбеновые подставки, на низкие столики, инкрустированные слоновой костью, на книги и чернильницы.

Молодой человек, что привел нас сюда, исчез, оставив нас с Дунканом одних в этом тихом помещении. Мне почем-то стало страшно. Страшно, разумеется, оттого, что все, к чему я за свою жизнь привык, вдруг исчезло. Я боялся собственной способности смиряться с теми экспериментами, что проводились надо мной. Того, что в голове моей звучал голос, болтавший какую-то чушь о торговле белыми рабами и убийствах иностранцев в Северной Африке.

Но это было далеко не все, и подсознательно я понимал это. Мне не требовалось даже облекать это знание в слова. Комната напомнила мне о холодном храме д'Эрвиля – в ней меня преследовали сходные ощущения. Страх просачивался сквозь ковры на стенах. Я не мог избавиться от уже испытанного мною чувства, будто рядом притаилось очень старое и очень сильное зло, пытающееся подавить меня всей своей мощью.

Из дальнего угла комнаты послышался высокий холодный голос, который мне сразу же показался знакомым:

– Taqarrabu, ya rufaqa'i.[4]

Дункан, как всегда уверенно, пошел вперед. Он уже бывал здесь раньше, он знал, чего ожидать. И кого. Я последовал за ним, отставая на два шага. Постепенно глаза мои стали привыкать к полумраку.

На низком диване сидел старик. Когда я говорю «старик», не следует думать, будто было ему семьдесят или восемьдесят лет. Он был намного, намного старше. Позднее Дункан сказал мне, что, по его мнению, ему около двухсот лет. В то время я отказался этому верить. Теперь я не так уверен.

На нем была традиционная одежда, и я сначала подумал, что вижу перед собой спеленутую мумию шейха восемнадцатого века. Длинные сухие пальцы, как когти, лежали у него на коленях. Жидкая белая борода свисала с узкого подбородка. Впалые щеки, беззубый рот. Но таких живых глаз я до сих пор еще не видел. Я вздрогнул, когда они на меня уставились. В них было больше силы, чем в руках здорового молодого человека.

– Tfeddlu, glesu[5], – сказат он.

Мы опустились напротив него на ковер, скрестив ноги. Он отвел от меня глаза и, улыбаясь, посмотрел на Дункана. Это была уродливая, бесформенная улыбка. Я посмотрел в сторону, на луч света, упавший на стену позади старика.

– Vous avez voyage iongtemps pour me rejoindre ici[6], – сказал он, с трудом выговаривая французские слова, как если бы он давно ими не пользовался.

– Pas du tout, – ответил Дункан. – Cela me fait grand plasir de vous revoir. Et de voir que vous etes toujours en bonne sante[7].

– U-nta, kif s-shiha?

– Labas.

Они начали быстро говорить по-арабски, не обращая на меня никакого внимания. Смысла я не улавливал, узнавал лишь по одному знакомому слову в каждом предложении. Заметно было, что Дункан очень боится нашего хозяина, но в то же время умеет говорить с ним. Молодой человек, что привел нас в дом, принес в серебряных чайниках сладкий зеленый чай с мятой, разлил его в тонкие стаканы и вышел. В прохладном воздухе поплыли мятные облака.

Дункан и старик беседовали довольно долго. За это время солнечный луч сдвинулся и побледнел. Солнце за окном садилось, и город погружался в темноту. Несколько раз я слышал, что они упоминают мое имя, хотя и не мог понять, о чем идет разговор. Старик каждый раз при этом взглядывал на меня, а потом отводил глаза в сторону.

Наступила короткая пауза, а затем старик снова заговорил, и в этот раз я понял, что он обращается ко мне.

– Wa anta, ya Andrew, – сказал он, переходя на классический арабский. – Limadha hadarta amami? A-anta tajir aw talib?

Я не смог понять то, что он сказал, и обратился к Дункану за помощью.

– Он спрашивает, почему вы явились к нему. Он спрашивает, кто вы такой – торговец или искатель.

– Не понимаю.

– Это тот вопрос, который однажды он задал моему деду. Ангус Милн приехал в Фес торговать тканями, а уехач искателем истинного знания.

– Что ответил ваш дед?

– Ему не нужен ответ моего деда. Он ждет от вас вашего собственного ответа.

Я посмотрел на старика. Он не сводил с меня глаз.

– Ana talib al-haqq[8], – ответил я.

– Mahma kalifa "l-amr?

вернуться

4

Подойдите ближе, друзья мои (араб.).

вернуться

5

Садитесь, пожалуйста (араб.).

вернуться

6

Долго же вы путешествовали, прежде чем приехать ко мне (франц.).

вернуться

7

Да нет, не долго. Я всегда рад встретиться с вами. Да еще и видеть вас в добром здравии (франц.).

вернуться

8

Я приехал в поисках истины (араб.).