Калифорнийская готика - Этчисон Деннис - Страница 37

Нет, это невозможно".

— Я задал вопрос. Кто ты?

— Разве ты не помнишь, любимый?

— Ты была отличной девчонкой. Я думал, что знал тебя, но, оказывается, ошибался.

— Ты не прав. Сейчас я уже не та. Ты даже не понимаешь, какая я.

Она откинулась на кровать:

— И вот теперь я вернулась домой, Дэнни. Туда, где должна быть. Туда, где мое место.

— Ты готова убить ради этого? Ради того, что считаешь своим?

— А ты разве не готов?

— Я — нет. А ты ведь уже убивала, не так ли? Всего несколько дней назад. Ее звали Кэти. Она тоже была обычной девушкой. Ты решила, что она мешает тебе.

— Я ее не убивала.

— Ты лжешь.

— Я весь день была рядом с тобой, ждала...

— Лжешь! — Он шагнул к кровати и схватил ее за плечи. Ее коже была такая прохладная, такая гладкая, такая молодая... не то что у него или Евы. — Ты лжешь!

Она обняла его за шею и потянула к себе.

Есть в коже что-то такое... что-то особенное... какая-то магия. Она в порах и в верхних слоях тканей, в молекулах, делающих одно тело непохожим на другие, если только они не из одного и того же источника. Река может быть длинной и широкой и разделяться на рукава, но вода остается одной и той же, и вкус ее будет сладок, независимо от того, куда унесет ее течение...

Он знал вкус Евы и аромат ее кожи, и хотя любил его, чувствовал разницу.

А вот у Эдди был его запах. Был и оставался вопреки годам, грязи, поту и ваннам. Да, этот запах был пожиже, но Маркхэм всегда узнавал его, как узнавал привкус собственной крови, порезав, например, острым газетным листом палец, или запах своих рубашек в шкафу. Он чувствовал этот запах, когда целовал Эдди в колыбели и когда потом мальчик спал, лежа между ними в большой, широкой кровати.

Маркхэм успел забыть запах Джуд.

Губы, раскрывшиеся навстречу его губам, пахли дымом, медью и чем-то еще, чем-то до боли знакомым. Это был запах, знакомый ему почти так же хорошо, как запах Эдди. Такого просто не могло быть.

Он узнал ее.

Он не узнал ее.

Где же правда?

— Я бы не стала тебе лгать, — сказала она, обнимая Дэна. — Я не хочу тебе лгать. Я твоя, твоя единственная...

Маркхэм отстранился:

— Моя... кто?

— Твоя любовница.

Он звонко ударил ее по щеке.

— Твоя девочка.

Еще одна пощечина.

— Разве ты не узнаешь меня? — спросила она, словно не чувствуя хлестких ударов.

Маркхэм отступил от кровати:

— Как тебя зовут? Говори!

— Мама звала меня Сьюзен. Она сказала, что тебе понравится это имя.

— Она не была беременна, — проговорил Маркхэм, потрясенный ее словами. — Я бы знал...

И снова прозвучал смех, пустой, бездумный, механический.

— Ты уверен?

— Где она? Где твоя мать?

— Умерла. Я сожгла ее тело. После того, как узнала все, все, что знала она. Особенно о тебе. Мне нужно было стать сильной, чтобы быть готовой. Так вот, теперь я готова...

Его жизнь, сооружение, которое он так бережно строил и в котором жил несколько последних лет, рухнуло и рассыпалось на кусочки, столь мелкие, что их могло унести порывом легкого ветра. Ему требовалось время, чтобы осознать новую реальность, но он уже знал, что времени у него нет.

— Я дам тебе несколько минут, а потом позвоню в полицию. Это все, что я могу для тебя сделать. Может быть, ты успеешь уйти.

«Но только остерегайся парня по имени Ленни, — подумал Маркхэм. — Ему наплевать, кто ты такая».

— Мне больше не надо прятаться, — сказала она. — Теперь мы можем стать настоящей семьей. Есть и другие... Они тоже ждали. Мы завершим то, что она начала...

Ее голос звучал уныло и монотонно и казался безжизненной пародией на голос калифорнийской девушки. Она говорила так, словно зачитывала какой-то рецепт или программу из «Телегида». Желание порождало действие. Она шла к цели напрямик и не принимала во внимание прочие побочные обстоятельства.

Как Джуд.

— Убирайся! — сказал он.

— Что? Ты же не можешь просто...

— Неужели?

«Если ты останешься, — подумал Маркхэм, — я превращу твою задницу в отбивную, я взгрею тебя собственноручно, сделаю то, что следовало сделать твоей сумасшедшей матери, и тогда ты впервые за свою жизнь получишь то, что заслужила. Поймешь ли ты это? Посмотрим».

— Послушай меня, ты, маленькая сучка! — сказал Дэн, нависая над ней.

— Что ты делаешь? — Она не дрогнула и лишь тверже уперлась ногами в спинку кровати. — Ты не посмеешь тронуть меня! Я твоя...

Маркхэм хлестнул ее ладонью по губам. Кожа лопнула, и по подбородку заструилась кровь.

Она потрогала разбитые губы, посмотрела на пальцы и перевела взгляд на него.

— Мне больно... — В ее голосе прозвучало удивление. — Ты сделал мне больно...

Гнев тут же всколыхнулся в нем. Сердце бешено заколотилось в груди, а по шее пробежали мурашки. Он схватил ее за руку, рванул и швырнул через всю комнату. Высокая и сильная, она удержалась на ногах и взглянула на него, упрямо наклонив голову:

— Почему?

— Вон! Убирайся!

— Куда мне идти? Я дома!

Маркхэму показалось, что где-то хлопнула дверь.

— Дома? — спросила Ева, входя в комнату. — Чей это дом? А ну-ка убирайся из моей спальни!

Ее кулак с силой врезался в спину девушки. Та покачнулась, но устояла на ногах и, расправив плечи, медленно повернулась. Некоторое время она молча смотрела на Еву, потом резко вскинула руку и вцепилась ей в горло.

У Евы хватило сообразительности не сопротивляться, а броситься вперед, вынудив соперницу отступить. Обе рухнули на кровать, причем Ева оказалась наверху и тут же ухватила девушку за волосы, а когда та разжала пальцы, перешла к более активным действиям.

В руке у той, что назвала себя Сьюзен, появился неизвестно откуда взявшийся нож.

— Брось!

Маркхэм поспешил на помощь жене, и вдвоем им удалось отвести удар. Но борьба продолжалась.

Ткнув пальцами свободной руки в глаза Еве, девушка заставила ее отпрянуть, но зато Маркхэму удалось выбить у нее нож.

Когда же Ева вступила в схватку снова, Сьюзен схватила нож другой рукой. Длинное заостренное лезвие вспороло воздух и скользнуло по ребрам Евы.

Прежде чем последовал другой удар, в голове у Маркхэма как будто что-то щелкнуло, и окружающее попало прямо в фокус. Он почувствовал, что мозг его спокоен, как былинка, угодившая в середину смерча. Он видел положение двух тел относительно друг друга — кобра и мангуста, застывшие перед решительным броском, — видел их руки, лица, фиксировал каждое движение, словно все происходило как в замедленной съемке. Маркхэм уже представил себе, рассчитал, что будет дальше, и принял решение. Он встал между ними, уверенный в том, что она не убьет его. И не ошибся — лезвие замерло на полпути и повисло как бутафорский резиновый нож. Ее желтые глаза немигающе уставились на него, словно ведя запись. Маркхэм покачал головой — нет. Секунду или две он оставался на месте, защищая обеих друг от друга. Свет пожара заливал комнату. Ева слезла с кровати — он увидел это, не поворачивая головы, увидел в медных дисках безумных глаз своей дочери.

Сьюзен подалась вправо — он шагнул влево. Как в танце. Кто вел? Кого вели? Синхронность движений была настолько точной, что Маркхэм впервые осознал настоящее значение слова «одновременность». Прежде такая слаженность действий казалась ему невозможной. Он словно сам стал движением, скоординированным и доведенным до автоматизма.

Его жена уже поднялась с кровати. Он тоже. Девушка устремилась к Еве, и Маркхэм снова блокировал удар ножа. Ему даже показалось, что так может продолжаться вечно, что он сможет поддержать этот баланс, защитить и одну, и другую, но тут что-то случилось с его левой рукой.

Она вдруг повисла, словно раздувшись, выворачивая плечевой сустав, вызывая боль в шее, между подбородком и ключицей. Мышцы напряглись так, что казалось, вот-вот порвутся под кожей. Дэн попытался поднять левую руку с помощью правой, но было уже поздно — резкая боль пронзила его грудь. В глазах помутилось, пол ушел из-под ног, и он упал вперед, на не ожидавшую такого маневра Сьюзен. Ее отбросило в сторону, к окну. В следующее мгновение желтый свет померк, и Маркхэм уже не слышал ничего, кроме гула пульсирующей крови, такого же мощного, как и звон разбившегося стекла.