Калифорнийская готика - Этчисон Деннис - Страница 41

— Ты в этом уверена?

Со стола на пол спрыгнул котенок и, подняв хвост, потерся о ногу Евы. Она наклонилась, подхватила его на руки, посадила на ладонь и поцеловала в розовый носик.

— Мой смелый малютка! — Ева посмотрела на сына. — Посмотрим.

— Хорошо; мам. Раз ты так говоришь...

Он опустил голову и развернул стул:

— Пойду посмотрю, как там отец.

Он сидел неподвижно, пока не услышал их голоса в спальне.

Тогда он снова раскрыл папку.

В ней лежали два листа бумаги, почти насквозь протершиеся по линии сгиба. На пожелтевших конвертах, с наклеенными еще до его рождения марками, не было обратного адреса, но на обоих значилось имя получателя — Джуди Риос.

Первый лист был отпечатанным на машинке и неподписанным письмом. Стиль мог показаться телеграфно-коротким, рубленым, а содержание сводилось к перечислению деталей и событий одного вполне заурядного дня, как будто в самой банальности, обыденности описаний мог при их перенесении на бумагу открыться некий глубокий смысл. Письмо не было любовным в точном значении этого слова, но из него явствовало, что мужчина и женщина знали друг друга очень хорошо, возможно, даже интимно. Язык отличался прямотой, но суть ускользала, как будто реальный смысл надлежало искать не в словах, а в промежутках между ними, в недосказанном.

На другом листке было напечатано стихотворение. Его последняя часть звучала так:

Твоей коже,

Мертвенным блеском манящей

И рассыпающейся, словно

Высохшая пудра.

И все же я пою о тебе,

О губах, мне принесших

Прохладу и сладость цветка,

Ожившего в пустыне,

Всколыхнувшего боль и надежду

На встречу с тобой, пусть даже во сне.

Подпись также отсутствовала.

Закончив читать, он остался сидеть, ожидая, когда голоса в спальне стихнут, а дверь закроется.

Потом он поднялся, подошел к кровати и, пошарив возле стены, вытащил спрятанный там рюкзак. Он положил на место письмо и стихотворение и уже начал застегивать клапан, когда неожиданно для себя самого вытащил из рюкзака тенниску с надписью «Грейтфул Дэд», поднес ее к лицу и вдохнул ее запах. Потом затолкал ее на самое дно и убрал рюкзак в тайник.

После это он вернулся к столу и выдвинул верхний ящик.

Внутри лежал автоматический пистолет.

Он вытащил обойму, проверил, все ли патроны на месте и не нужно ли обойму перезаряжать, затем старательно и методично стер все отпечатки, воспользовавшись для этого полой рубашки. Он положил оружие точно на прежнее место, словно повторяя ставший привычным ритуал, задвинул ящик и запер его на ключ.

Потом вышел из комнаты.

Он взял видеокамеру и медленно, глубоко задумавшись, направился к заднему крыльцу. На веранде все еще работали стиральная и сушильная машины. Так же они работали и утром, и почти всю неделю, перекручивая одну закладку белья за другой, а может быть, терзая одну и ту же. Воздух был неприятно влажный и теплый. Он приоткрыл дверь и выглянул во двор.

Из шланга на холмик над засыпанной ямой стекала вода, и комья свежей утрамбованной глины отвалились от кучи и нехотя сползали вниз, в лужу грязи.

Он подошел к шлангу и перекрыл кран.

Потом сел на крыльцо и долго, изучающе смотрел на холмик. Подняв камеру, навел видоискатель.

В этот же день. Кладбище.

Крупный план — прямоугольный участок. Ни на нем самом, ни рядом с ним не растет трава.

Молодой человек — Эдвард, подросток, а не мальчик, симпатичный, настороженно приближается к могиле. Он похож на юного поэта — чуткий, впечатлительный, терзаемый душевными муками.

Он опускается на колени и берет с могильного холмика горсть земли. Пальцы сжимаются — его захлестывают эмоции. Пыль просачивается сквозь пальцы тонкими струйками.

Эдвард (плача):

— Почему... почему?..

Следующий кадр — надгробная плита в изголовье могилы.

Крупный план — надпись на граните, почти вся заляпанная грязью, кроме первой буквы имени: "С".

Ниже:

УПОКОЙСЯ С МИРОМ

Даты рождения и смерти неразборчивы. Он ударяет кулаком по гранитной плите.

Эдвард:

— Прости... прости...

Я не знал, кто ты.

А теперь уже слишком поздно!

Я совсем не знал тебя!..

Земля на могиле шевелится, поднимается — словно кто-то, похороненный там, пытается восстать из мертвых и прорваться в мир живых...

Внезапно снизу, из глубины показывается лезвие ножа...

И пронзает его — входя точно в адамово яблоко и выходя чуть ниже затылка.

Он опустил камеру.

Земля не шелохнулась. Холмик остался таким, как прежде.

Он положил камеру на колени. Напряженное, но в то же время смиренное выражение, словно маска, застыло на его лице. Вечер угасал. Темнело. А он все сидел и, казалось, был готов сидеть еще очень долго, даже после наступления заката, может быть, всю ночь, если понадобится, в ожидании некоего знака.