Южане куртуазнее северян (СИ) - Дубинин Антон - Страница 53

В кровопускании…

— Если это правда, — сказал он вслух, сам того не поняв, хотя конь его прянул ушами на звук хозяйского голоса — если это правда, то я… не знаю, что я сделаю. Я убью их обоих. Зарублю, как… как собак.

…Собак. Белый пес, красная кровь. Откуда в одной собаке столько крови?.. Как он дергался, издыхая, и сучил лапами, и выворачивал пасть. У него изо рта бежала пена.

Я никогда не смогу убить Мари.

Это явилось столь очевидной истиной, что Анри стиснул кулаки прямо с зажатыми в них поводьями, и ногти глубоко впечатались в ладони. Его короткие, обкусанные ногти (да, Анри грыз ногти в минуты терзаний или размышлений, и если б графа взяли в плен сарацины, связав ему руки за спиной, то он, лишенный возможности укусить себя за ноготь, вдвое быстрее пал бы духом.) Вот такие у тебя руки, Анри. Не то что у… него.

— Я убью его, — сказал Анри поваленному дереву, лежащему поперек дороги. — Ее я убить не смогу никогда, а его… зарублю, как собаку.

Собака, неверная собака, неверный вассал. Он представил, как ударит мечом — наискось, от плеча до пояса, или по этой черной блестящей голове, в изумленный светлый взгляд… Своего лучшего друга.

Он вспомнил его прощальный взгляд — широкие глаза, ясные, чистые, приподнятые в тревоге тонкие брови… «Может, мне поехать с тобой? Нет? Ну… как хочешь». Рука, приподнятая, чтоб лечь ему на плечо, и замершая в воздухе на полпути. Лучший друг, самый любимый из мужчин. Нет, невозможно его так зарубить.

Более того, это было бы бесчестно. Убить врасплох — это не по-рыцарски. Анри должен вызвать его на поединок, и пусть их судьбу решает Господь Бог.

— Ланселот, — замер он, пораженный этой мыслью — внезапной, как блеск молнии. Ланселот, роман о Ланселоте. Роман, посвященный Мари. Донна Оргелуза, рифму на «Ланселот»! Ну конечно же. Как он мог не догадаться… простак. Вот кто на самом-то деле — Наив. Ланселот — рыцарь короля Артура, который спал с его женой.

Вассал короля Артура. Тройственный союз. Неверный вассал.

— Неверный вассал! — крикнул Анри отчаянно, изо всей силы вонзая копье в древесный ствол. Наконечник глубоко вошел в древесину (а человека бы — нАсквозь…), и Анри стоило немалого труда выдрать копье обратно. Разворотил дереву весь ствол. Белая дыра на черной коре зияла, как свежая рана.

…Он — простолюдин. Даже не просто вассал, а простолюдин. Его мать зашнуровывала платье старой графине и прислуживала ей за туалетом, а отец торговал тряпьем. И с таким человеком Анри, граф Шампани, родственник двух королей, собирался драться на поединке, как с равным?..

Давно пора сделать то, что так долго откладывалось. Сбить виллану шпоры на куче дерьма и отправить подлеца на конюшню, где ему самое место. И там — драть плетьми, долго, жестоко, пороть, пороть и пороть…

Ах, какая прелестная история. Юная графиня, суровый и некуртуазный зверюга-граф и веселый, нежный поэт, которого все обожают за его песни… Просто как в Лангедоке, просто как пишет этот… трубадуришка, виллан, которого так любит наш утонченный Кретьен. Ален Талье, вот как его зовут, простолюдина и предателя, который смеет называть своего господина по имени. «Анри, что с тобой?» «Ах, Анри, я так за тебя тревожусь»… Это же надо, до чего дожил граф Шампани, зять короля — собирался драться с этим на поединке!

— Запорю до полусмерти, — хрипло прошептал Анри, ударяя коня хлыстом так, что тот весь вздрогнул. — Запорю прилюдно, а она… она пусть на это смотрит. Буду драть его, пока не спущу подлецу всю поганую шкуру… А то, что останется, вышвырну за ворота… вышвырну из Шампани ко всем чертям.

(Да, Труаская главная площадь, или замковый двор ристалищ, столб — тот, от чучела, которое бьют копьем, у столба — Кретьен, босой, голый по пояс. Черные волосы спутались, свисают жалкими космами. Спина исполосована рубцами, руки — скованы… или связаны… Двое здоровых слуг хлещут его пучками розог так, что в толпу смотрящих летят брызги крови, обрывки кожи… Или лучше — кнутом? Насмерть, насмерть, к чертовой матери! Секи его, ты, мужлан, бей еще сильнее, пусть отведает хоть малую толику той боли, которую причинил своему господину… Так поступают с провинившимися вилланами. С предателями. Капля крови отлетает Мари в лицо, она, наверное, кричит… Можешь ты это сделать с ними, граф Шампанский? Отвечай — можешь?..)

Кретьен, Ален, светлые глаза, перепачканное, сведенное судорогой напряжения лицо, отвесная черная стена Бабадага. Тьма, сумерки, тьма, «Держитесь, монсеньор… Пожалуйста, только держитесь, монсеньор…» Проклятая Гора, щедро выпачканная драгоценной графской кровью, плечо и ладони Алена — тоже в этой крови, он зажимал пальцами рану… Что бы то ни было, друг или предатель, но этот человек спас ему жизнь. И Анри не мог, не мог, хоть убейте, теперь поступить с ним так, вообще представить его себе иначе, нежели равного, отдать его под розги… Не мог.

И тогда, за ужином, разглядывая их соприкоснувшиеся руки, он забыл одно. Одну маленькую подробность — у Кретьена на левой, на указательном пальце, не хватало ногтя, так, сморщенный розовый кончик, застарелый шрам. Это он тогда сорвал.

Там.

О его кольчугу, когда…

— А, кровь Господня… Плевать я хотел. Плевать, что он простолюдин. Я же сам посвятил его в рыцари, он носит шпоры, остального не существует. Я буду драться с ним честно… как рыцарь с рыцарем… и будь что будет, я иначе не могу.

— Анррр-ии, — учтиво согласилась неизвестная ночная птица. Синеватый сумрак заливал лес, но умный конь знал дорогу и следовал обратным путем, не заботясь о том, что всадник на его спине не правил, а безумствовал, говоря сам с собою и от горения сердца пригибаясь низко к луке седла.

Еще никогда Анри не предавали. Да, конечно, там, в Константинополе, много лет назад, их предал император Мануил; подлый грек, старая лиса. Но тогда подлый грек предал не Анри лично, а их всех, все крестоносное воинство, короля Луи и сам Поход; кроме того, Мануил никогда не был графу Шампанскому другом. Никогда не глядел ему в глаза, спрашивая участливо, что случилось, не смеялся с ним вместе над какой-нибудь ерундой, не делил с ним хлеб и кров, не называл его Оргелузом… Каким же надо быть подлецом, чтобы, несмотря на все это, все-таки, все-таки… А вдруг он просто любит ее, не слабее, чем Анри, и сам страдает оттого, что любовь его обернулась предательством?

Анри опять увидел Кретьена глазами памяти — черные волосы, белое лицо, — услышал голос, называющий имя — и ему стало непереносимо больно, и он заплакал. Медленными, злыми слезами, стыдясь их перед лесом, конем, собаками, перед Господом Богом.

Он просто приедет и спросит. Кретьен — человек чести, в этом нельзя сомневаться. На честный вопрос Анри получит честный ответ, и тогда все станет ясно, очень хорошо или очень плохо, но главное — не так мучительно-лживо, как, наверное, бывает в аду. Анри в этот час отчетливо понял, почему дьявола называют Отцом Лжи: потому что ложь — это острая боль, от лжи плачут, как от пламени, ложь разъедает плоть, как проказа, и делает светлое — тьмой (в чьих сердцах — темнота…). Да сгинет ложь во веки веков, аминь.

От этой мысли стало будто бы легче; тиски, сжимающие сердце, слегка отпустили, и Анри выпрямился в седле, чтобы выслать коня в галоп.

В замок он прибыл глубокой ночью, удивив этим всех. Привратник даже не сразу пустил его, не удовлетворившись сигналом явственно графского рожка. И только когда Анри обругал его последними словами, тот, бормоча извинения, заскрежетал засовами малых ворот палисада.

Бросив коня на сонного Аймона, торопливо подвязывавшего спадающие полотняные штаны, Анри зашел на псарню — оставить собак. Псарь, которого уже предупредили о графском прибытии («Мессир Анри приехал… Злющий, как черт, глаза набекрень, — загулял, что ли… Беги скорей, а то как бы беды не случилось…»), был на месте; еще не отошедшие от страха собаки принялись ластиться к нему, как к родной матери, ища утешенья и защиты от страшного хозяина. Не сразу разобравшись в мельканье гладких спин, что число их изменилось, псарь так и замер от короткой фразы, брошенной уходящим господином: