Узкие врата (СИ) - Дубинин Антон - Страница 34

На миг даже позабыв, зачем он доставал знак — чтобы вскрывать им вены — Рик бросился на четвереньки, ладонями ощупывая влажный пол. Себя вдруг стало ужасно жалко — как было бы жалко любого постороннего, хорошего и беззащитного человека, попавшего в такую страшную несправедливость… Почему-то страх потерять серебряный крестик, последнюю настоящую вещь из нормального мира, пересилил на миг все остальные страхи. Дрожащие ладони наткнулись наконец на острый кусочек металла, и Рик в изнеможении закрыл глаза, которые до того бессмысленно таращил во тьму. Вот почему глубоководные рыбы все пучеглазые — они таращатся, таращатся в темноте, силясь разглядеть… А потом слепнут, а глаза так и остаются выкатившимися, с круглыми тупыми белками…

Рик закрыл глаза и привалился к стене, и по щекам у него текла вода. Что-то за последние двое суток у него случилось со слезными железами, они совсем не держали влаги. А может быть, это просто пропала какая-то очень важная штука в голове, например, стыд, или гордость, что-то, что заставляет человека выглядеть достойно, даже если он один в пустой комнате. И теперь человек у стены сидел на корточках и не вытирал слез, сжимая в кулаке больно вонзающийся в кожу кусочек серебра. Рик боялся даже разжать руку, будто тот мог исчезнуть. Хотелось взять себя на руки, покачать, как добрый отец, поцеловать в лоб и утешить. Не плачь, мой маленький. Я тебя люблю, все будет хорошо, бедный, бедный.

— Я тебя не брошу, — сказал он себе, неожиданно — вслух. Раздвоение, болезненная жалость к себе, от которой он и плакал теперь, была столь сильной, что Рик погладил себя свободной рукой по плечу — и сам испугался этого жеста: касание было как будто чужим.

Сколько ты здесь, бедный мой? Рики, сколько ты здесь сидишь? Кто тебя защитит, кроме меня?..

Потом слезы кончились, и он просто посидел, откинув голову, глубоко дыша сквозь редкие всхлипы. Завязал на шее порванную цепочку — толстым узлом, зато порваться не должно. В мыслях у него было пусто-пусто. Скажи ему кто, что минут десять назад он помышлял о самоубийстве, Рик бы с трудом поверил. Сейчас он не думал вообще ни о чем. Перед глазами, саднящими от влаги, раскрывались огромные, дремотные, слегка подсвеченные пространства — так всегда бывает в полной темноте. Зеленый шар, мягко взрывающийся, в нем — оранжевый, и при этом оба абсолютно черны. Наверное, так слепнут.

Рик сморгнул — из уголка глаза скатилась еще одна слеза. Тупое отрешение нарушилось новой болезненной тревогой, пришедшей справа и спереди, из темноты. Так бывает, когда тебе смотрят в спину. Или когда на кассете нет записи, но магнитофон включен, и беззвучно течет, мотаясь, пустая лента — и ты слушаешь отсутствие звука, однако же отличное от полной тишины.

Но это ощущение взгляда в темноте, неподвижного присутствия… почему-то совсем не было страшным.

Я спятил, с жалким облегчением подумал Рик. Слава Господу, наконец-то я спятил. Теперь уже будет легко.

И он почти не удивился, когда из темноты его окликнули. Ладно, заберите меня, пусть так, сказал он, как казалось, сам себе, и больше не стал противиться.

Его назвали по имени.

Ричард.

— Ты кто? — спросил он вслух, вставая на ноги, чтобы встретить пришедшего не слепым взглядом снизу вверх. Хотя Рик не был уверен, что этот голос не звучит в собственном его сознании. Самое странное, что ни то, ни другое его вовсе не пугало, как будто он уже перешагнул черту, за которой действует простой человеческий страх. Люди боятся знаков с той стороны, пока сами не окажутся за ней.

Не бойся. Я слуга Господа Христа. Я друг.

— Ты кто? — повторил он, уже начиная различать — словно бы со стороны двери — слабое пятно света. Вглядываясь до боли, Рик вдруг понял, что надо делать — просто отпустить свое зрение, смотреть не глазами, а тем, чем, наверное, смотрят сны — и только тогда он увидел. И едва не засмеялся своему страху темноты — в камере было светло.

То есть нет, темнота была, все та же, абсолютная, но только на плотном, самом низшем уровне зрения. В камере на самом деле было светло, и контур ее стен, проем глухо запертой двери выисовывались в прозрачном свете словно тонкими карандашными линиями. У противоположной стены, опустив руки вдоль тела, как сделал бы некто очень сильный и очень спокойный, стоял человек. Этим зрением Рик почти не различал цветов, но видел волны тепла от собственных рук, которыми он шевельнул, протягивая навстречу пришедшему.

Гость ответил одновременно с тем, как Рик прозрел и приподнялся на ноги; он ответил, шагая вперед, и узник спокойно, как что-то очень ожидаемое, увидел его одежду — кольчужный доспех и котту поверх, белую, с алым гербом на груди. Нет, герб был не алым… Цветов здесь вообще не было, но цвет широкого сердца на груди был горячим, а на плотном уровне это выражает алый цвет. Цвет светлой крови.

Я — сэр Роберт Пламенеющего Сердца.

— Ты… выведешь меня отсюда?

Прости, брат, это не в моей власти.

Он был уже совсем близко, Рик ясно видел его черты — молодые и твердые, сквозь которые слегка просвечивал тот облик, который он, должно быть, носил на земле — как светится речное дно сквозь прозрачную воду. Прямые, недлинные волосы, короткие усы. На щеках — две прямые вертикальные складки. Широкий нос, чуть выступающие скулы. Он был ненамного старше Рика. Но Рик легко мог бы назвать его отцом.

— Скажите мне, сэр… А зачем тогда это все? За что…

Я пока не могу объяснить тебе, брат. Ты пока не поймешь. Ты еще слишком молод, чтобы это понять. Но скоро ты станешь старше.

— Я… Мне очень страшно. Я не хочу так.

Потом ты увидишь, почему это был самый мягкий путь. А пока просто поверь, что все идет так, как должно.

— Я не могу, — прошептал Рик, качая головой. Тот Рик, которым он должен был стать, готов был понимать и верить, но он еще не был тем Риком, и он плакал. Ангел, пришедший вывести его отсюда, надежда на чудесное спасение, апостолы в темнице… Какой же он был дурак. Как жаль.

Ты должен, брат. Если не можешь довериться Господу, попробуй пока поверить хотя бы мне.

— Поверить… В чем? — свет начал угасать, истинное зрение Рика словно бы слегка теряло фокус. Сэр Роберт Пламенеющего Сердца становился пятном, расплывающимся в темноте… Таким же зыбким, как зелено-оранжевые круги, как пятнышки фосфена.

В том, что никто не может причинить нам зла, рыцарь.

— Я боюсь… зла. И я боюсь остаться один, и я не рыцарь, пожалуйста, сэр, только не оставляйте меня… одного…

Ты никогда не был и не будешь один. И я тоже не оставлю тебя. А рыцарем ты скоро станешь, если сможешь выждать ночное бдение.

— Сэр… Скоро ли оно кончится?

Скоро, брат. Не твое дело знать времена и сроки. Но я принес для тебя дар — мне позволено будет быстро забрать тебя.

— Что же мне делать? — стоя на мокрой земле, залитой слезами и мочой, Рик спрашивал уже в полную темноту, и голова его меж глазами болела так, будто в нее вбивали раскаленный гвоздь.

Ответ пришел почти неслышимый, тихий. Словно его произнес сам Рик в своей голове… Только голос, тень голоса, был все-таки чужим.

Бдеть, брат. И помнить, что никто не может причинить нам зла.

Словно бы в ответ на просьбу бдеть, Рик уснул так скоро, что едва успел прочесть перед сном — впервые за эти дни — «Отче наш». Почему-то ему, кроме того, не казалось, что, засыпая, он нарушает приказ. Под голову он подложил ладони — так обычно спят маленькие дети: ручки под щеку. Таким, спокойно спящим на голой земле у стены, и нашли Рика пришедшие за ним наутро второго дня в темноте.

Глава 10. Фил

…В темноте светился только желтый круг от слабенькой настольной лампы. Алан уже спал, хотя свет падал ему прямо на лицо; но Фил при всем своем знании, что перед дорогой надо отдохнуть, не мог заставить себя лечь. Его мозг продолжал лихорадочно работать, просчитывать варианты, отвергать предпосылки… Хотя, казалось бы, все и так уже было решено.