Узкие врата (СИ) - Дубинин Антон - Страница 38

К вечеру кое-как добрались до Кристеншельда, города, где когда-то был епископом искомый спаситель. Но разумной мысли побродить по городу и повыспрашивать у местных, не знают ли они чего ценного, не судьба была воплотиться: несмотря на жалкое обозначение на карте, Кристеншельд оказался довольно большим, а кроме того, на разведку боем почти не осталось сил. В городе с романтическим названием «Щит Христов» (когда-то в имперские времена это была пограничная крепость, несшая стражу от злобных горцев) имелся довольно уютный автовокзал. Там пилигримы и устроили себе шестичасовой привал перед решающим броском, причем из шести часов один ушел на перекус в вокзальном буфете (подозрительно розовый борщ, бутерброды и горячий чай), а остальные пять — на крепкий сон в зале ожидания, на синих пластмассовых креслицах, устроенных так, чтобы на них никак невозможно было спать. Но Филу с Алом было уже все равно — сидя, так сидя, положив голову на рюкзак, зажатый между колен… Не мешали даже гулкие сообщения из вокзальных динамиков, то и дело прерывавшие блаженную тишину этого оазиса. Гроза за стенами превратилась в обыкновенный дождь, бесконечный, взбухавший на лужах маслянистыми пузырями — знак, что дождь скоро не кончится…

Первым проснулся Фил — от почти невыносимой боли в спине. Сон в скрюченном положении не поправил его здоровья, вовсе нет. Сжав зубы, чтобы не зарычать или не выругаться, он осторожненько поднялся на ноги, посгибался в пояснице — туда, сюда… Все вроде бы ничего, но при определенном повороте спины весь заржавевший позвоночник пронизала такая острая боль, что он с трудом, как древний старик, медленно разогнулся, зажмурившись от ужасной молнии, бьющей где-то меж сведенных лопаток… Сейчас бы к массажисту, чтобы он похрустел там чем положено. А потом — натереть позвонок согревающей мазью и поспать на животе часов эдак сто… Но Фил был не из тех, кто склонен к пустым мечтаниям вроде этого. Он нашел наконец некое устойчивое положение, в котором было даже не очень больно (спина получалась прямой, как доска, но это лучше, чем если бы пришлось ходить, согнувшись крючком), и принялся будить товарища. Впрочем, принялся будить — это мягко сказано. Он попросту потряс Алана за плечо, и когда тот резко вспрянул — встрепанный, с красноватыми припухшими глазами — Фил кивнул ему на круглые вокзальные часы.

— Давай, Эрих. Вставай. Рассвет скоро, пора выметаться.

— Пять же всего, даже без четверти, — слабо запротестовал тот. — Да ехать же близко, километров сто всего… Это же на пару часов…

— При удаче, — коротко заметил Фил, вздергивая на спину рюкзак и прислушиваясь к голосу опять возмутившегося позвоночника. Алан искоса посмотрел на него — (опять мрачный, вот проклятье… Лихорадка, Господи, почему я должен, когда и так все плохо, видеть перед собой человека, который черен и зол на весь мир?) — и поднялся, стараясь не зевать, поправил одежду.

И мастер Филипп, как и следовало ожидать, оказался совершенно прав. Единственный в сутки автобус на село Преображенское отправлялся из города в шесть вечера и был пилигримами с небрежением отвергнут; но уже после полудня на узенькой, одноколейной дорожке, которую трассой мог назвать только человек, склонный к обобщениям, радужные настроения Алана полностью испарились. Машины проезжали по этой неказистой автостраде примерно раз в полчаса, а в нужную сторону — примерно каждая третья. Пару раз это были битком набитые легковушки, потом — Кристеншельдский автобус похоронной фирмы «Реквием», потом — очень красивый фургон со столичным номером, который даже затормозил возле двух автостопщиков, и из него высунулся, опустив дымчатое стекло, хмельной дяденька с золотыми зубами — но для того только, чтобы спросить, это ли шоссе на Монкен? Получив откровенный ответ, что это всего лишь шоссе до сел со звучными названиями Верхние Выселки, Святогоры и Преображенское, дяденька разочарованно сплюнул Филу под ноги и укатил в обратную сторону, на развороте едва не задавив своих спасителей. Скорость его сделала бы честь медалисту-автогонщику.

Единственным ценным приобретением до пяти часов вечера стал автомобильчик с прицепом, полным щебенки. Его хозяин, за всю дорогу не сказавший ни слова селянин с лошадиным лицом, провез их километров тридцать до поворота на Выселки и безмолвно укатил, не ответив даже на дружное «спасибо». Начал накрапывать дождь, струи тихо свистели вокруг, справа и слева зеленели изумительной красоты предгорья, не вызывавшие, однако, никакой мысли — кроме того, что негде укрыться. Стоять под дождем — смысла нет, и Фил, подняв кожаный воротник, упорно топал вперед, как войско крестоносцев по пустыне. Алан тащился сзади, как обоз оного крестоносного войска, и с молчаливым остервенением грыз ногти, обдирая заусенцы до крови и думая, что никогда, ни за что на свете не попросит Фила остановиться и отдохнуть.

Жидкий поток машин с усилением дождя совсем иссяк. Есть хотелось зверски. Фил останавливался дважды — один раз, чтобы посетить с важной миссией придорожные кусты, и еще однажды, чтобы сообщить спутнику, что, похоже, эти сто километров им придется проделать пешком.

— Сколько-то нас провез тот дядька. Сколько-то мы уже прошли. Значит, на сегодня осталось не больше двадцати.

Алан едва не застонал. Его правый кроссовок совсем промок и противно хлюпал, левый еще как-то держался. Мокрые волосы, потемнев от влаги, прилипли ко лбу. Он безнадежно посмотрел вверх, на беспросветно-серое небо, и осознал, что слегка разучился думать, кроме как односложными ругательствами, а отличная практика петь про себя песенки в такт шагов иссякла в тот миг, когда струи потекли за шиворот. Фил посмотрел на него со смешанными чувствами — наверное, с отвращением — (и в самом деле, хорош… Мокрый цыпленок, и носом хлюпает…) и протянул ему свой отстежной капюшон. Алан покачал головой. Фил двинул бровью и надел капюшон сам.

В этот момент их и обогнал рейсовый автобус из Кристеншельда, полупустой, забрызганный грязью по самые окна. Фил бешено замахал рукой — но было уже поздно: обдав их каскадом брызг, подлый автобус весело погудел им из-за поворота («Ого-го! Счастливого пути!») — и потом долго еще виднелась впереди его белая сгорбленная спина, как он взбирался в гору — вверх-вниз, по мокрой черной ленте дороги… Фил посмотрел на часы.

— Полвосьмого. Опаздывает, гад. А у нас до темноты еще часа два.

И снова зашагал вперед, по следам от мокрых шин, вверх, вверх, прямой, как доска, даже не нагибаясь вперед под тяжестью рюкзака, и голова его в капюшоне казалась квадратной. Ему бы солдатом быть. Ненавижу солдат.

До темноты они упрямо шли, вперед и вверх, вперед и вверх… Дождь сменился моросью, живот уже не подводило, притом что ничего не ели пилигримы с рассвета — просто где-то в области желудка осталось слабое жжение, порой напоминавшее о себе, если остановишься. Мокрые ноги у Алана гудели, кажется, он натер себе мозоль — но только конец света заставил бы его в этом признаться прежде, чем Фил остановится сам. Было уже почти совсем темно — да еще и серая пелена мороси повисла над дорогой, и Фил остановился еще раз, чтобы надеть очки. Очки ему не сильно помогли — стекла моментально запотевали; однако зоркости хватило, чтобы рассмотреть чернеющий перелесок справа от дороги. Туда-то они и свернули на ночлег, и пока Алан при свете фонарика изучал свою ногу, Фил возился с чем-то шуршащим, а, да, натягивал кусок полиэтилена… Костер разжигаться не хотел, только дымил, выбивая слезы, и Фил с трудом сдерживался, чтобы не начать ругаться, как пьяный матрос. Из темноты, подсвеченной плотным в тумане желтым кругом фонаря, донесся какой-то даже торжествующий возглас:

— Фил! Я ногу натер! До крови.

Проклятый нытик Эрих. Господи, помоги мне его не зашибить. Чуть разгибаясь сквозь пронизывающие позвоночник навылет стрелы боли, чтобы вырвать новый листок на растопку из записной книжки, Фил процедил сквозь зубы:

— Пластырь в кармане рюкзака.