Рыцарь Бодуэн и его семья. Книга 3 (СИ) - Дубинин Антон - Страница 60

Если все хорошо сложится, ух и напьемся мы на обратном пути на ярмарке, пообещал мне брат, хлопая меня по плечу на выезде из Провена. Я бледно улыбнулся. Брат то и дело стирал со лба пот, а мне, можно сказать, было прохладно — я привык к куда большей жаре, чем могло выдать сентябрьское вечернее солнышко в городишке Провен! Подумать только, когда-то мне его кривые тесные домишки казались дворцами, здание городской коммуны — высотным, Вавилонской башней, а старый собор Сен-Тибо — по-настоящему большой церковью! Не видывал я тогда ни домов, ни башен, ни церквей. Да и города до Тулузы почитай что не видел.

Ух и напьемся, послушно подтвердил я. Ух и повеселимся.

А сам, поверишь ли, не знал, придется ли мне когда-нибудь в жизни веселиться.

Монсиньора архиепископа Санского мы застали в его замке, в городе Брай. Брай — хороший, богатый город на реке Об, на полпути от Провена до Санса, в полутора дневных переходах. Город, собственно говоря, тоже архиепископский, как и обширные земли вокруг него. Фьеф не меньше графства Руси, а у архипастыря таких не один. И Шато-Ренар ему принадлежит, и, кажется, город Жуаньи. Я смутно припоминал, что с этим самым архиепископом — а может, с его родней — когда-то дрался в усобицах наш мессир Эд. Не сам собой, конечно — на стороне графа Тоннерского, с которым они границы не поделили. Я только надеялся — и надежду разделил со мною дорогой брат — что наша фамилия ничего епископу не скажет, что позабыл он наш род давным-давно среди многих подобных маленьких войн.

Прождать монсиньора нам пришлось три дня, которые мы провели в брайской гостинице в полной трезвости и воздержании, потягивая только дешевый свежий сидр. Денег, по словам брата, было мало. Особенно мало их делалось в свете горестной истины, что за меня, возможно, придется теперь платить штраф. Не разбогател Эд де Руси на неудачной осаде Тулузы.

Сперва епископ ездил на соколиную охоту, потом вернулся — но еще целые сутки отдыхал и не желал нас принимать. Сидя в душной гостинице, брат мрачно высказывался о пастырях, разжиревших до того, что им уже не до овец; разве так делали апостолы, бормотал он, заливая в рот очередную кварту сидра. Апостолы ходили босиком, радели о людях, исцеляли руками, говорили, что нет у них золота и серебра… А у епископов, их нынешних заместителей, золота и серебра побольше, чем у иного барона, вот только наложением рук они уже вряд ли кого излечат! Слушая подобные братские речи, я грустно усмехался про себя, вспоминая свои собственные слова и мысли в Генуе. Еще неизвестно, кто из нас с братом больший еретик.

Наконец на четвертые сутки, аккурат на святую Монику, монсиньор соблаговолил нас допустить до себя. Он принял нас в большой, красивой комнате с окнами на реку, с развешанными по стенам гобеленами весьма светского содержания. Епископ сидел в высоком кресле, для нас слуги поставили скамью. Говорят, брату Доминику предлагали епископство Комминжское… А он отказался, сообщив, что лучше сбежит куда подальше со своим посохом и сумой, чем согласится управлять людьми и жить в роскоши. Впрочем, каждому свое, кто-то же должен и силу и власть Церкви собою являть, а то простым людям иначе непонятно… Мы ж какой народ? Уважаем только то, что блестит. По крайней мере, своей грехопадшей натурой.

Архиепископ Санский Пьер оказался, вопреки нашим ожиданиям, не толстым — среднего сложения, красивый, длинноносый прелат лет сорока. Румянец у него был здоровый, стать воинская. Мы изложили свою просьбу — вернее, излагал ее мой брат, а я, как младший и виноватый, сидел молча, смиренно опустив глаза и сложив руки на коленях. Монсиньор выслушал Эда, кивая, будто заранее зная, что тот скажет. И впрямь простая история: объявился пропавший еще в отрочестве брат, оказалось, он почти десять лет прожил в отлученной Тулузе, среди еретиков. Теперь вот решил вернуться к своему роду и покаяться в сношениях с нечестивым родом вероотступников.

Епископ кивал, не глядя на моего брата — он только раз удостоил его взглядом и сразу понял все об Эде: небогатый деревенский сеньор, вчерашний крестоносец, хочет и брата выгородить, и перед Церковью на всякий случай очиститься. Обычный случай, и смотреть не на что. Я вызвал у монсиньора куда больший интерес: он так и сверлил меня умными светлыми глазами, чуть улыбаясь и прихлебывая из кубка. Красивого кубка, с крестами и виноградными лозами. Нам он пить не предложил; впрочем, мы бы все равно отказались.

Наконец брат закончил. Епископ тут же как бы и позабыл о нем, проглядывая приходские бумаги, переписанные для такого случая нашим кюре: родословие матери (настоящее), родословие отца (не совсем…) Обернулся ко мне:

— Что скажете, сыне? Верно ли ваш брат говорит?

— Верно, монсиньор.

У меня голос не шел из горла. Все мне казалось — мы врем, хотя вроде бы правду говорили: жил, сообщался, решил вернуться… Я смотрел на солнечные полосы на полу, не желая встречаться с епископом взглядом, как будто он мог меня в чем-то уличить.

— А скажите мне, сыне, как своему доброму отцу — или, вернее, как Самому Господу, Который призирает на вас с небес и все заведомо знает, но хочет от слуги Своего совершенной искренности: не оставили вы, случаем, католической веры за время пребывания в землях ереси?

— Нет, монсиньор.

— Гм, гм… А участвовали в еретических обрядах?

— Нет, монсиньор.

Епископ косо взглянул на Эда, сидевшего прямо, как деревянный чурбан, и кивнул ему:

— Вот что, сыне: не желаете ли подождать снаружи? Дело вашего брата касается только его самого и святой Церкви… то есть меня как ее представителя.

Эд покраснел, задвигал челюстями — но послушно вышел. Бросил на меня горестный взгляд от двери, будто ожидал, что в его отсутствие епископ бросится меня душить.

— Так как же, сыне? К еретической вере не склонялись?

— Монсиньор, я же говорил, что нет!

— Поклясться в этом можете?

Нотарий тут же хлопнул по столу между нами большим распятием. Я недоуменно взглянул на епископа; тот ждал. Наконец поняв, что от меня требуется, я положил руку на деревянные ноги Распятого и сказал клятву.

Еще несколько времени мы провели за вопросами и ответами. Я прочитал Афанасьевский «Символ веры», подтвердил под присягой, что облатка истинно является телом Христовым. Дальше дело пошло хуже. Потому что я действительно видел еретиков, жил у них в доме, видел, как они совершали свои обряды (хотя сам в таковых и не участвовал…) Нет, главных обрядов толком не видел, кроме катарского приветствия — тройной земной поклон, ритуальные фразы; зато близко общался с людьми, которые совершенно точно участвовали в обряде «Еретикации», сами были еретикованы (Айма, Айма моя!) Единственное возражение, которое я мог найти, но не высказал — что белые проповедники тоже все это проделывали. Разговаривали, живали в домах, являлись даже в еретические собрания. Только не для того они являлись, для чего я. Я — потому что так случайно получалось, они же — ради святой проповеди, вот она, настоящая разница. И еще одна вина нашлась: я сражался против крестоносцев. Еще как сражался. Самое тяжкое, что сражался бы и дальше, если бы… Но об этом я епископу не сказал. Потому что он, к счастью, не спрашивал.

Я говорил, нотарий писал. Мне было ужасно интересно, что же он такое пишет. Но попросить показать мне протокол я не решался. Епископ спрашивал, не предлагал ли мне кто-либо перейти в веру еретиков. Епископ требовал назвать имена тех, кто предлагал, и тех, кто мог бы предложить, если бы осмелился, и тех, кого я видел приветствующими еретиков. Мне сделалось почти что смешно. Большинство этих людей уже умерло, и даже тем, кто жив — чем может повредить епископ Санса, совершенно чужой епархии? Кто знает, жив или помер уже некий отец Гильяберт, или тощая черная на Рейна? От них я знаю только имена, такими именами зовутся многие, да и то непонятно — настоящие ли то имена или «еретические», которые тамошние люди порой принимают при катарском крещении — вот брат мэтра Бернара, я верно помнил, перейдя в ересь, взял себе апостольское имя Андре. Однако я старался не сказать слова о ком-либо знакомом — не из страха навредить им, но единственно из нежелания впутывать своих друзей и близких в собственный позор. По большей части сообщал, что полных имен не знаю. Епископ казался не очень въедливым — но я все время чуял, что он мне не верит. Один раз я заплакал — когда епископ возразил мне на слова о том, что граф Раймон Тулузский добрый католик. Стараясь загнать проклятые невольные слезы обратно в глаза, я поклялся, что граф Раймон многократно причащался при мне, с великом благоговением; что он посещал церкви, платил за строительство собора Сен-Этьен, защищал братьев проповедников, всегда держал при себе капеллана… «Полно, полно, — почти ласково прервал меня архиепископ, — я слышу вас, сыне. Как известно, Ecclesia de internis non judicat, что означает…»