Жёлтые короли - Лобас Владимир - Страница 3

2.

Эх, как мне знать: а вдруг читатель, едва раскрыв мои записки, уже досадует, уже недоволен; это ведь не тот благодарный русский книголюб, который, обнаружив в двадцать шестой главе первое живое слово, будет уже до победного конца «давить» двухтомный роман про династию животноводов и, лишь перевернув последнюю, тысяча семьсот девяносто восьмую страницу, скажет: «Вот ведь какая дрянь!», но и после того не зашвырнет неудавшуюся, видимо, новинку, а даст почитать сослуживцам, чтобы проверить: совпадают ли мнения? Здесь ведь нету таких… А привередливый американец уже точно досадует: что, мол, этот таксист, этот эмигрант, только морочит голову и ничего толком у него не поймешь: почему вдруг ленивые кэбби кинулись усаживать пассажиров в машину? Да еще заплатили швейцару? Скорее всего, это вообще какое-то несусветное вранье: чтоб таксисты давали на чай — это что-то совсем уж неслыханное…

Но, ей же Богу, ни слова вранья нет в бесхитростной моей книжке! Вам просто не приходилось слышать о долларах, которые тайком мы платим швейцарам: один — за рейс в ближний аэропорт «Ла-Гвардия», два — за дальний «Кеннеди», а в то время, когда я начинал шоферить, приходилось иной раз давать и пятерку — за Ньюарк…

Конечно, не всякий швейцар берет у таксистов взятки, и я вовсе не ставлю перед собой такой цели — оклеветать всех подряд швейцаров! Тем паче, среди них у меня немало друзей, и я сам могу рассказать, например, о замечательном черном великане Ангеле, который и сегодня стоит у парадного входа в «Эссекс Лэйн Отель» и который среди нас, нью-йоркских кэбби, известен, прежде всего, своей безупречной честностью!

К тому времени, когда я познакомился с Ангелом, он уже отстоял на своем месте лет двадцать, имел парочку двухсемейных домов в Бронксе и один — в Джамайке, прачечную-автомат и участок земли во Флориде… Не удивляйся, читатель: любой из этих молодцов в цилиндрах, таких величественных и таких расторопных, с поклоном принимающих твою монетку, как правило, куда состоятельней, чтоб не попасть впросак, скажем так: большинства дающих.

Завидные деньги, однако, никому не даются даром. Коченеют швейцары на холоде и ветру; хоть и в накидках, а мокнут под дождями; таскают тяжеленные подчас чемоданы; и, как многим людям крупного телосложения, Ангелу постоянно хотелось есть.

А напротив отеля, у ограды Центрального парка, старая арабка разводила по утрам на своей тележке огонь, на угли капал розовый мясной сок, и ветерок нес к нам дразнящий аромат доспевающих шиш-кебабов. Как ни старался Ангел даже не глядеть в ту сторону, более часу вытерпеть он не мог и посылал за порцией кого-нибудь из пользовавшихся его расположением таксистов. Но что для здоровенного мужика шиш-кебаб, хоть и с горячей лепешкой, хоть и с салатом?! Отвернется на миг к стене — и нет шиш-кебаба…И опять старается Ангел не смотреть на Центральный парк. А жадная арабка все поднимала и поднимала цены на свой аппетитный товар; начала она с доллара, но как-то уж очень быстро дошла до 2.75 и при этом все уменьшала и уменьшала порции. И даже лепешки ее, жаловался нам Ангел, стали совсем куцыми, и мы уже открыто возмущались ее бесстыдством!

Ангел стоял на своем посту, терзаемый головоломной мыслью. Разумеется, я далеко не беден, думал швейцар, но, если судить трезво, разве я так богат, чтоб одной рукой платить по 2.75 за шиш-кебаб, а другой рукой — за спасибо, за здорово живешь раздавать таксистам бесчисленные эссекс-лейновские аэропорты?

Как никто, понимали мы эти муки и все предлагали Ангелу свой честный бизнес: «Ла-Гвардия» — доллар, «Кеннеди» — два, но он был тверд, как скала. «Нет, нет и еще раз нет!» — отвечал нам неподкупный Ангел. Пусть арабка совсем потеряла совесть, он не станет пачкаться и — р и с к о в а т ь…

Дело в том, что «продавать аэропорты» таксистам — тяжкий грех не только перед Богом. Свой пост может потерять швейцар из-за пакостников — кэбби. Потому что таксист, хоть и сам же сует свой доллар, если пассажир, за которого он заплатил, вдруг передумает и велит везти его не в Кеннеди, а к автобусу, отправляющемуся в аэропорт, — может запросто, посреди дороги вышвырнуть из машины и пассажира, и его багаж, вернуться к отелю и закатить швейцару скандальчик: ты, мол, деньги взял, а сунул мне — что?! Они же горло готовы перегрызть за свой несчастный доллар. Как иметь с ними дело?..

Со стороны, конечно, вам легко рассуждать: ну, и не имей, дескать, с таксистами никаких «дел», если не велит начальство, если деньги эти и вправду грязные… Так ведь кто спорит? Таксистские доллары, разумеется, грязные, но зато ведь их много… А ну-ка, прикиньте: на каждые две-три сотни гостей, ежедневно покидающих отель, минимум, пятьдесят человек нанимают кэб до «Ла-Гвардии», десятка два-три — до «Кеннеди», а кое-кто улетает и из аэропорта Ньюарк… Поняли, чем это пахнет? Чуть ли не сотню в день суют таксисты швейцару! А в месяц? А в год?.. Вот и скажите теперь, что вы сделали бы, очутись вы на месте Ангела? Уверен, ничего путного вы не придумали бы, как не придумал до Ангела ни один швейцар, и пихали бы в карман запретные деньги, пока не полетели бы с работы, как Боб из «Шератона», как Джо из «Холидей Инн», и кусали бы потом себе локти…

Никогда не забыть мне тот день, когда среди таксистов толькотолько распространился еще не проверенный слух, будто Ангел стал давать аэропорты! И тому, говорят, д-а-л «Кеннеди», и этому. Взволнованный, я поспешил к отелю. И увидел: для гостя б-е-з ч-е-м-о-д-а-н-о-в Ангел остановил проезжавшее мимо такси, а когда рассыльный выкатил тележку с багажом, швейцар вызвал первую машину — из желтой очереди! Сомнений не было: Ангел давал аэропорты, но, оказывается, денег он по-прежнему не брал.

Промышлявших под его отелем таксистов башковитый швейцар обложил н а т у р а л ь н ы м н а л о г о м. С кого возьмет утиную ногу, а с кого — половинку банана, яблоко, крутое яичко или сырок. Снедь эту Ангел заглатывал, не привередничая, и в любой последовательности. Уроженец Британской Гвианы, он довольно быстро привык к нашим русским пирожкам с капустой, к шибающей чесноком украинской колбасе и совсем перестал тратиться на шиш-кебабы, за что лютая торговка его возненавидела и стала обзывать обезьяной.