Жёлтые короли - Лобас Владимир - Страница 6

2.

В нашем доме, а вернее, в огромном, построенном городскими властями жилом комплексе, образованном шестью корпусами, поставленными на границе с черным районом, живет много, чуть ли не половина «русских». Их привлекает и близость океана, и близость колонии земляков на Брайтон-Бич, и, конечно же, условия контракта: за отличные, комфортабельные квартиры мы платим вдвое меньше, чем жильцы окрестных частных домов. Мы живем в раю бедняков. (* Большая многоместная легковая машина.)

Разумеется, не все желающие могут попасть в рай; поселиться в нашем комплексе имеет право лишь семья с определенным доходом: не выше и не ниже установленных пределов. Если доход жильца повысится, то повысится и квартплата, а потому мы обязаны ежегодно подавать властям особую, заверенную нотариусом декларацию о своем финансовом положении…

Очутившись в чужой стране, еще не научившись связать на чужом языке и двух слов, «русские»* сразу же разобрались в самой сути американских порядков. Они поняли, что предоставляемые здесь блага — реальны, а запреты — условны. Что шкала доходов — условность. Если, записываясь в очередь на квартиру, указать в анкете не сумму своих доходов, а разрешенную шкалой цифру, все будет хорошо. Эту цифру никто не проверяет. И ежегодную декларацию, тем паче, не проверяют. Да и сам принцип очереди, в которой нужно ждать и два, и три года, есть ни что иное, как иносказание, деликатный намек. Умным, понимающим что почем и умеющим быть благодарными людям чиновники предоставляют жилье без очереди. Для наших это было так просто, так естественно, ибо когда и какой еврей в Советском Союзе вселяется в квартиру без взятки?! И еще кое-кто из моих земляков, из тех, кто побойчей, посмекалистей, успел сообразить, что, получив от города квартиру, совсем не обязательно в нее перебираться. Живи там, где жил, покупай в Лонг-Айленде дом, а дешевую квартирку, накинув цену, можно сдать от себя менее расторопному эмигранту, — это бизнес! И потекли «русские» в наши дома, вызывая к себе неприязнь старожилов…

Дети наших эмигрантов, с удивлением замечаю я, стесняются языка своих родителей: мой шестилетний приятель дергает за юбку мамашу, разговорившуюся со мной в лифте: «Мама, перестань! Как тебе не стыдно…» Прискакав на детскую площадку. он уселся на лавочку, оглядел исподлобья рой галдящих сверстниц и сказал со вздохом:

— Я люблю девочек…

— Почему же ты с ними не играешь?

— Они говорят: «Ты русский, ты плохой…»

— Какие невоспитанные!.. Хочешь мороженного? (* Там, в России, нас не считали русскими. В паспорте у каждого из нас было проставлено: «еврей». Именно как евреям нам и разрешили уехать. Но едва мы пересекли границу, как все вокруг, поскольку мы говорили между собой по-русски, стали называть нас русскими, и теперь мы сами часто говорим о себе: «русские».)

— А оно кошерное?

— А что это значит?

— Кошерное — значит очень вкусное.

Увидел у киоска размалеванную старуху и заподхалимничал, заулыбался.

— Тебе нравится эта тетя?

— Она богатая…

— А почему тебе нравится — богатая?

— Богатая — значит очень умная.

Этот мальчик не задавал вопросов. Он знал все ответы на все вопросы. Он был сыном единственного из моих знакомых, который вскоре стал миллионером…

В этом бруклинском раю, я прожил какой-то странной, призрачной жизнью около трех лет. Каждый день я покупал русскую газету. Книги, которые я читал, были изданы на Западе, но — на русском языке. Мы покупали в русских магазинах выпеченный по русскому рецепту хлеб, русские сушеные грибы, русскую ветчину и русскую минеральную воду.

Раз в неделю я садился в метро и с одного крошечного пятачка, на котором протекала моя русская жизнь в Америке, через весь Нью-Йорк переезжал на другой пятачок, где в нескольких комнатах в небоскребе на Сорок второй улице размещалось учреждение, сотрудники которого тоже думали и говорили между собой по-русски, печатали на русских пишущих машинках, а на библиотечных столах громоздились кипы с о — ветских газет (некоторые из них выписывались специально для меня) и здесь же я получал свой еженедельный чек на 190 долларов…