Жёлтые короли - Лобас Владимир - Страница 70

7.

Я не был его другом. Мы были знакомы постольку, поскольку Гелий тоже был киношником: сценаристом, режиссером, а одно время ходил даже в киноначальниках. Он жил в центре города, в лучшей, чем я, квартире: имел такие, что мне и не снились, связи и вообще был одним из тех, о ком говорят: ну чего еще ему не хватает?..

Однажды он всех удивил: олимпийский, недосягаемый для посредственностей «Новый мир» напечатал его рассказ. Вещичку взяли у, Гелия небольшую, но это была настоящая проза и, прочитав, я больше не хмыкал про себя, дескать, как профессионал, как кинематографист, он куда слабее меня… Он был слабее потому, что был непутевым. Голова его была постоянно забита чем угодно, только не сценарными ходами, не поводами для кинонаблюдения, не спровоцированными ситуациями… Как-то по пьянке, уж и не помню, у кого из общих знакомых пили, Гаврила отвел меня в сторону:

— Сделай одну вещь…

Я удивился: у Гаврилы было достаточно близких приятелей, которых он мог бы попросить об одолжении.

— Вкатили паразиты четвертую группу…

Я рассмеялся. Каждому советскому фильму специальная оценочная комиссия присуждает группу качества. Оплата режиссерской работы производится по этой оценке. Только за самую откровенную халтуру можно было в те годы схлопотать четвертую группу, и тогда режиссеру не платили ни копейки, что, по-моему, правильно: в кино работают по призванию, халтурить в кино — стыдно.

По советским, однако, нормам поведения не полагалось взвешивать — справедлива ли дружеская просьба? Правило действовало одно: можешь помочь — помоги… У Гелия, как всегда, был роман. На этот раз — с высоченной, как баскетболистка, студенткой… Я спросил, что нужно сделать?

— Написать статью…

— О чем?

Прямые волосы свисали на взмокший лоб, пьяные глаза смеялись:

— О праве режиссера на поиск…

До меня дошло: бегая за своей «баскетболисткой», Гаврила сварганил картину левой ногой (что и прежде с ним случалось), но, если в печати промелькнет, что фильм был задуман как-то там особенно, а режиссера, «ищущего в своем творчестве новых путей», постигла неудача, то разве не следует рассматривать ее как своего рода «почетное поражение»? Оценочная комиссия не может, как правило, игнорировать мнение прессы, и после рецензии группу качества, скорее всего, переправят с четвертой на третью, и хоть половину постановочных Гаврила получит…

Я позвонил номенклатурному приятелю, члену редколлегии, рассказал, в чем дело: хороший парень, любовь — по большому счету, а денег, как у всех у нас, — нет…

— Ай-яй-яй! — сказал член редколлегии.

— Надо сделать, — неискренне канючил я: мне так не хотелось писать о каком-то страхолюдном фильме, которого я не смотрел.

— Папа! — сказал газетчик, который всех своих знакомых мужского пола называл «папами», — ответь честно: пусть уж не фильм, но по крайней мере бабу этого режиссера ты видел? Баба наших усилий стоит?

— Стоит, — «объективно» сказал я. Блондинка, студенточка. — И не упустил позлословить: — Это, несомненно, лучшее, что ему удалось в кино!

В трубке послышался хохоток:

— Папа, такие режиссеры — безусловно! — имеют право на поиски и ошибки. Да, да, да! Именно такие ошибки и делают нашу жизнь прекрасной! Твоя статья уже запланирована на понедельник. Обнимаю! — он бросил трубку.

После выступления партийной газеты оценку повысили, знакомые смеялись, мы славно пропили мой газетный гонорар, но Гелия я с тех пор так и не видел…

Мы не были настолько близки, что я должен был разыскать его и попрощаться — перед отъездом. Я вообще забыл о нем, и лишь прожив несколько лет в Нью-Йорке, сняв как-то с полки очередной номер «Континента», вдруг увидел знакомое лицо. Я решил, что обознался, так нет же! Радом с портретом был напечатан текст:

«Зреет во мне ощущение, рождается надежда, что мне суждено стать первой ласточкой. Той, которая возвестит весну свободы моей Родины. Гелий Снегирев».

Я остолбенел: это т о т Гелий? «Гаврила»? шумный выпивоха? член Союза писателей? член партии?..

Я начинял свои передачи отрывками из его открытых писем, очерков и рассказов, которые шли и шли на Запад неведомыми путями, и все переспрашивал самого себя: так это тот самый Гелий?..

Еще вчера он был нуль, простой советский человек, которого можно сгноить в лагере или уничтожить в «психушке» — кто там хватится?!.. Но Гелий как-то сразу чересчур широко шагнул. Изо дня в день его имя повторяли и «Би-Би-Си», и «Немецкая волна», и «Голос Америки», и «Свободная Европа».

«Ваша конституция — ложь от начала и до конца»! — кто решался т а к разговаривать с ними…

Это было невероятно, непостижимо: Гелий ходил на свободе. Они явно не знали, что с ним делать. Я иной раз думал: может, они и не станут его сажать? Может, они объявят его евреем?.. Гелия Ивановича?.. Но разве отчество для них — помеха? Скажут — «Исакович» — и вышвырнут в Израиль.