Кононов Варвар - - Страница 34

34

– Зачем мне помощь? – отозвался Ким, небрежно шевельнув бровями. – С фэншуйным карате бандиты не страшны. То есть я хотел сказать, не с карате, а с бусидо.

– А Даша говорила, сильно тебя покалечили…

– Я ведь объяснил, что это видимость одна. Кодекс у нас, у бусистов, такой: злодея сразу не бить и даже не очень сопротивляться. Вдруг в совесть придет, одумается? Ну, а если настырничает… – Скорчив жуткую гримасу, Ким грохнул кулаком о стену.

Варвара с пониманием кивнула головой и начала прибирать со стола, приговаривая:

– Поеду в город с тобой, у Олежки поживу, в вагончике… Что тут куковать, раз Даши нет? Она, знаешь, час-другой была, как под кайфом, потом отлежалась, к тебе в больницу съездила, а там мы за город собрались. Только не усидела здесь. К своим, говорит, поеду, к Славику, Маринке, Лене… все из ее заведения… Шмурдяк заявится – отобьюсь, а то и башку продырявлю! Гордая она, Дашка… насилия над собой не прощает… Ты уж за ней, Кимчик, пригляди!

– Пригляжу, – промолвил Ким. – Вас отвезу, заеду к приятелю, отдам машину и к ней. Может, Дарья у меня поживет?

Варвара усмехнулась:

– Может, и поживет! Как договоритесь.

Оглядев Кима, она исчезла в своей комнате и возвратилась с синей, тщательно отглаженной рубашкой.

– Эту надень, Олежкину. Твою я выбросила. Вся в кровище…

Через полчаса они зашагали по ухабистому тракту вдоль болотца. Ким сгибался под тяжестью кувалды, а рыжая шла налегке, о чем-то размышляла, посвистывая птицам да швыряя в болото еловые шишки. Когда миновали красный джип, она плюнула в его сторону и спросила:

– А скажи-ка, Ким, велики ли у писателя доходы?

Кононов, отдуваясь, переложил кувалду на другое плечо.

– Знаете, Варя, что говорят издатели? Российский писатель должен быть тощим, нищим, голодным и пьяным. Чтоб адекватно отражать российскую реальность.

– Выходит, доходы небольшие, – заключила Варвара. – Ну, ничего, Дашутка тебя подкормит и приоденет! А издатели твои сквалыги, вруны и сволочи. Вот Лев Толстой… Тоже писатель был, а граф! Богатый, сытый и с поместьем! «Войну и мир» написал!

– Реальность была другая, – заметил Ким, распахивая дверцу «Москвича».

ДИАЛОГ СЕДЬМОЙ

– Не нашли?

– Нет, Пал Палыч. Джип на месте, дом пустой, дрова раскиданы, натоптано везде, и у колодца все в крови. Кровь вчерашняя, подсохлая, но пятен, как на скотобойне, – и на траве, и на колодезном срубе, и на бачке для воды. Словно свиней кололи…

– Хмм… Ты, Толян, не увлекайся, давай без аналогий. Что еще?

– Еще следы, Пал Палыч. Тачка подъезжала, «жигуль» или «Москвич», протектор в грязи отпечатался. И кроссовки! Шастали от колодца в лесок, а там – к пруду… Даже не пруд, а полынья в болоте, глубокая и с топким берегом… Отпечатки ясные, будто тащили тяжелое и не раз.

– Тяжелое, говоришь? Хмм, тяжелое… И какие мысли у вас с Сашком зародились?

– А что тут рожать, Пал Палыч? Подвалил мужик на тачке, угробил наших и сбросил в прудик. Потом отвалил. Может, с бабами, может, один.

– Гирю угробил и четверых бойцов? С оружием? Плохо верится, Толян!

– Не верите, а зря. Если тот, что со склада утек, так очень может быть. Мы его с Сашком тащили – на ощупь бациллистый, а как он Гирю приложил! И Коблова с Петрухой! Такому убить, что пива выпить!

– Боишься?

– Боюсь, Пал Палыч! Я ведь не из Гириной бригады, к крови непривычен… И свою жаль!

Долгое молчание.

– Вот что, Толян… Ты фокусника того на рожу помнишь?

– А как же! С Сашкой везли, в подвал к Мураду кантовали… Как не запомнить!

– Знаешь кабак на Фонтанке? Бар, откуда Ерчуганова вышибли?

– Знаю. Возил туда спиртное.

– Ерчуганов там поблизости ошивается, следит. Сказал, заявился тип какой-то, тощий и с огромным молотком. Не пьет, а усадили на почетном месте… Ты прогуляйся вечерком, в окошко загляни. Вдруг узнаешь?

– А если он меня узнает?

– Я что сказал, лохастый недоумок? Я сказал, в дверь не лезь, в окошко загляни! Окна там широкие, большие… Понял, чмо?

Вздох. Потом с сомнением:

– Ну, ежели в окошко…

– Иди, Толян, иди… И во дворе не ошивайся, в город езжай, на склад. Устал я от тебя…

ГЛАВА 8

БАР «КОНАН»

Киплинг сказал: есть шестьдесят девять способов сочинять песни племен, и каждый из них правильный. Путей, ведущих от мужчины к женщине, гораздо больше, но в правильности их тоже не приходится сомневаться. Мы идем по этим дорогам и неизменно достигаем цели – ведь, в конце концов, человечество еще не вымерло!

Майкл Мэнсон «Мемуары.Суждения по разным поводам».Москва, изд-во «ЭКС-Академия», 2052 г.

Кровать была широкой и мягкой, с голубоватыми простынями и тонким, легким, но удивительно теплым одеялом. Возможно, ощущения мягкости и теплоты исходили от спавшей рядом женщины – ее голова прижималась к плечу Кима, рука обнимала шею, рыжие волосы рассыпались по его груди. Он лежал, боясь пошевелиться, слушал ее тихое дыхание, смотрел, как светлеет окно за плотно задернутой шторой, и вспоминал, вспоминал…

Было ли это вчера или полвека назад? Все-таки вчера; через пятьдесят лет эти рыжие локоны поблекнут, лягут морщинки на нежную кожу, губы станут не такими сладкими… И что с того? Он будет любить ее по-прежнему, ибо любовь не только физическое влечение и не восторг перед женской красотой, а нечто большее – созвучность душ, соединение сердец, радость, которую даришь и получаешь той же мерой, щедро, без оглядки. Еще, конечно, благодарность. «За что я буду благодарен ей – тогда, через половину века? – раздумывал Ким. – За прожитые вместе годы? За наших дочерей и сыновей? За счастье любоваться ею, слушать ее голос? За то, что она – моя Муза, моя Дайома, фея с волшебного острова?»

На этом острове он появился вчера и обнаружил, что за прошедшее время как будто ничего не изменилось. Разве что вывеска – «Бар „Конан“» – была поменьше, зато из бронзы, а сразу за дверью торчал серьезный человек размером шесть на девять – не иначе как Дашин секьюрити. Зал все тот же – квадратный, довольно просторный; потолок и стены отделаны дубовыми панелями; напротив входа – стойка бара; столики вдоль стен числом двенадцать, а тринадцатый стол – в углу и слева, на возвышении – не предназначен для посетителей: там, в огромном кресле, сидел восковой Конан, сжимавший в кулаке гигантскую кружку. По стенам было развешано оружие из дерева и жести, секиры и мечи, щиты и кольчуги, а также знамена с таинственными разноцветными гербами; большие зеркала за стойкой делали помещение глубже, отражая сияние факелов-светильников. В середине зала – пустое пространство в семь шагов поперек; сверху свешивается демон с клыками и алыми электрическими глазками. Демон со злобой разглядывал Конана, будто собирался его съесть.

Перешагнув порог, Ким выбрал место у окна, уселся и со вздохом облегчения пристроил у стены пудовую кувалду. Шесть часов, народа немного – компания парней у стойки да четыре парочки. Парни пили пиво, закусывали креветками и обсуждали лотерейный бизнес, парочки шептались над бокалами шампанского и красного вина. За фигурой Конана – распахнутая дверь; оттуда тянуло вкусными мясными запахами и доносилась перекличка поваров.

– Чего желаете?

Рядом с Кимом вырос молодой официант: суконная рубаха-безрукавка, наплечники из жести и кожаный пояс с подвешенным слева кинжалом. Справа за поясом виднелся мобильник.

– Аквилонец? – спросил Ким, обозревая наряд официанта. – Или немедиец?[4]

– Простите?

– Если аквилонец, тащи бифштекс и пива, а если немедиец, куска не съем, глотка не выпью. Еще отравишь!

Парень впал в задумчивость, затем насторожился, бросил взгляд на кувалду, на секьюрити, торчавшего в дверях, и сообщил:

вернуться

4

Напомню читателям, что Аквилония и Немедия – центральные державы хайборийского мира; Конан стал королем Аквилонии (прототип – Франция) и воевал с Немедией (прототип – Германия). (Примечание автора)