Второе пришествие инженера Гарина - Алько Владимир - Страница 32

В комнате-кабинете, успокоившись, переоделась в свой черного бархата шлафрок и, углубившись в кресло, ушла в созерцание, посматривая на этажерку, где под стеклянным колпаком стоял прибор с двумя бобинами и лентопротяжным механизмом, заправленным узкой лентой. От аппарата вел толстый изолированный провод, заканчивающийся на чердаке скрытой антенной. Красный сигнальный фонарь устройства, к счастью для нее и ей дорогого человека, был темен.

Наконец-то, молодой плечистый янки осклабился. В 10 утра к боксу 167 подошла женщина. Он едва не прозевал ее появление. Сейчас он разглядывал женщину со спины. Округло обточенная усердной канцелярской работой спина в коричневой кофте. Длинная серая юбка из саржи, какие в Швейцарии носят разве что наставницы классов для лиц, страдающих дефективностью. Редкие белесые волосы собранной на затылке прически чуть касались края целлулоидного воротничка. Запыленные грубые башмаки. Лодыжки ног в толстых чулках. По всему – перезрелая дама в возрасте под пятьдесят. Женщина извлекла из ящика стопку конвертов. Послюнявила палец, перебрала их. Отобрала один. Подошла к стойке (теперь в профиль к янки), поправила очки с толстыми стеклами и, достав марку, наклеила на конверт. Следующим угловатым заходом, локти на столе, при типичном искривлении позвоночника, дописала что-то на конверте и отправила письмо в ящик для сбора корреспонденции. С тем, округлив напоследок спину, и уже определенно «синий чулок», двинулась на выход, отягощая себя порыжевшим портфелем в левой руке. Янки сделал было шаг, но заколебался… все последующее показалось ему чрезвычайно глупым. И тут, словно благоухающая южная ночь легла на одну половину его лица, на ту, что справа. Именно этой от него стороной прошла худощавая, молодая дама, в строгом английского сукна костюме, под вуалью, в широкополой шляпе, с забранной под нее высокой прической, с сумочкой-шкатулкой под локтем правой руки. Прошла и, подойдя к боксу за номером 159, открыла ящик. Ничего не обнаружив там, резко повернулась и пошла на выход, по пути разминувшись с господином в сером чесучовом костюме, котелке и с тростью. Томительно-наугад, как вставляют отмычку в замок, янки последовал за нею.

*** 43 ***

Гарин нещадно торопил Рауха. Теперь, когда он получил уведомление из представительства «Кристи» в Берне, ему уже мало было держаться хорошей позиции. Более всего он опасался «тихого хода» со стороны Роллинга, когда бы тот, проигнорировав аукцион и расставив своих людей, заставил бы его поступить односложно, как при игре в поддавки. Но Роллинг среагировал крайне шаблонно: будучи то ли так чрезвычайно уверен в себе, то ли даже струсив. В чем теперь Гарин мог выиграть темп, и тем получить преимущество, так это обвалиться как снег на голову эмиссарам Роллинга. Но был еще Раух и вся техническая проблематика в целом.

Стабилизация пакета илема при такой плотности материи давалась с трудом. Прообраз «мирового яйца», казалось, сверхъестественно довлел над всей технологической цепочкой. А тут еще и Раух, – амбициозно, ни мало не ведая целей Гарина, пытался выжать плотность «зародышевого диска» Вселенной на величину порядка 1044 г/см3. «Поздравляю», – цедил Гарин. – Если вам это удастся, то вы войдете в анналы какой-нибудь очередной библейской истории… в будущее Пятикнижие. Но, черт возьми, мне-то какое до этого дело. Пусть мы где-то и что-то не добрали (в вашем понимании)… я требую соблюдения именно моих заданных параметров, – ради чего наша игра стоит свеч…». Но конкретно не распространялся. Это умалчивание крайне бесило Рауха, и, как у всех добродушных по природе людей, сцены ревности выходили у него комичные. Так бы и шло, если бы Гарин не полез с новыми своими конструктивными требованиями: переоборудовать «ловушку» Рауха под камеру, когда бы при ее возросшем объеме остался бы сохранен прежний уровень насыщенности поля.

– Вы соображаете, что требуете от меня, Гирш! – взвился Раух. – Разжать кулак и сохранить при этом пойманную птичку… ударную энергемму поля… Когда при таком объеме камеры нам потребуется разряд с протуберанец Солнца!

– Невозможно в прежней конфигурации полей, – я же предлагаю вам расчеты по типу поверхности Мебиуса, – настаивал Гарин.

– Ага. Это все из вашей заумной геометрии? Хотите поизощрятся теперь и над дыркой от бублика! – не унимался Раух, имея в виду свою «ловушку», выстроенную на принципах тора. – А не желаете ли вы, господин Гирш (иронизировал он в запальчивости), вставить туда коготок дьявола и тем перевернуть мир, – продолжил Раух, не подозревая, насколько был близок к истине. Поостыв, он продолжил. – Будь по вашему, господин теоретик; но это должна стать сложно-фигурная силовая обмотка, многократно повторяющая себя, как преломленный свет в призме. А это материалы, расходы и расходы…

– Это не ваши проблемы, Раух, – резко прервал его Гарин. – Я удовлетворю любые ваши технические требования, но физический объем камеры должен быть существенно увеличен.

– Для чего? – вставлял неизменное Раух.

– Я должен проверить тем кое-какие свои теоретические положения, – начинал злиться Гарин.

Разговор этот, и подобный другим, происходил в душной, плохо вентилируемой секции, в их конструкторском отделе, при свете ацетиленового фонаря, за железным столом, заваленным книгами, рулонами чертежей, с чашками из-под кофе, обсыпанном пеплом сигар и замусоренный обрывками коммерческих счетов и телеграмм. Но сейчас, сдвинув все это по одну сторону стола, они навалились на поздний завтрак, запивая его яблочным сидром из большой оплетенной бутыли.

– Ну, хорошо, – Раух дожевал яичницу с колбасой, лихорадочно стукнув зубами о край кружки. – Но когда-то этому должен прийти конец. При всем том, что мы располагаем первоклассным, невероятным материалом. Неужели-таки нельзя и поделиться хотя бы крохами из добытого нами? – канючил он. – Мы бы задали тон всей современной науке. Еще немного, и побегут рабочие…

– Им хорошо заплачено. Эти ребята, куда большие реалисты, чем некоторые… высоко-узколобые. С кем вы хотите поделиться, Раух? Когда вы в последний раз были на улице? Вы заходили в общественные места… в кафе, пивные? Вас не заставляли еще лазить под стол, блеять, или орать «Хорст Вессель», понукая дубинками. Сделайте публикацию, и через два дня окажитесь в камере много хуже этой, в обществе педерастов и висельников. Даже если вам удастся эмигрировать, никто не даст и цента на постройку какой-то химерической «ловушки Рауха». Для чего им это? Для них наше «яйцо», в лучшем случае, курьез. Истинное применение этого знаю только я один. Но этого знания не вытянуть из меня никакими клещами.

Раух взъерошил волнистые волосы, задвигал худым кадыком, голова его вознеслась. Он отклонился в густую тень и оттуда поблескивал белками глаз:

– Вы страшный человек, Гирш. Укрылись здесь под камнем… Мистифицируете природу, – при странном терпении к вам Господа. Откуда вы берете деньги на все это? Кто вы?

Гарин почти расхохотался (так непринужденно это у него вышло); залез одной рукой за помочи, другой встряхнул свой бокал. Он был в несвежей рубашке, небрит (со следами бородки), темные круги его искрящихся глаз взметнулись на Рауха.

– Судя по вашему вопросу, интонации, – имя мое вы увязываете с дьяволом. Гм. Премного обязан. Это я еще как-то переживу… дух сомнения и познания; что же, это совершенно в моем вкусе… не отказываюсь. Что вне этого жизнь? – утробно-сексуальный комплекс; другими словами – дерьмо! Думаете, как это я с такими возможностями и способностями застрял здесь, в этой дыре. Да? Когда бы мог приобщиться к «Академии бессмертных», – всяких там Фарадеев, Лавуазье… и иже с ними. Так слушайте, Раух. (Голос Гарина приобрел исповедально-мрачный тон). Вы говорите: диссертация, выводы, наука… Вздор! Все вздор! Все наши научные выводы существовали от сотворения мира – невостребованными. Постоянная Планка – без всякого Планка; пока к этой мировой константе не прилепилась былинка его имени. Заряд электрона преспокойно существовал без всяких опытов Милликена. Миллиарды лет Земля носилась в бесконечности и холоде бытия, когда на нее не вступала и нога человека. Тогда спросим – зачем вы, я? Отвечу. Вообразите, вы лирик, вам легче: всей вечности Вселенной, всех звезд и энергий их, всех реальных и математических пространств, даже стиснутых до величины зрачка – не исторгнуть из себя этого: аз есмь – я существую. Единственно наше я – на одной чаше весов, и неспособность всей Вселенной к этому – на другой, взаимно уравновешиваются. Все начинается и замыкается на нас одних. Я это знаю лучше вас. Однажды я замкнул это кольцо. И я был исполнен духа подобно вашему, но я внял истинному его предназначению: движению к себе. Сейчас, мечтая о какой-то там научной публикации, в каких-то пыльных анналах… о которых 99,9 от всего человечества так никогда и не узнают, вы только и держите в уме себя; да то, что называется приоритетом… Ваше научное тщеславие – только подмена одного другим. Так будьте собой до конца, Раух. Не трусьте. Еще немного борьбы, выдержки, и вы станете по-настоящему и единственно знаменит. Я проходил этот путь. Что там Нобелевская… чахлый цветок из того венка, который благоговейно преподнесет вам человечество. Вы учредите Академию своего имени, премию своего имени. Для этого у вас будет больше заслуг и возможностей, чем у изобретателя динамита. Хе-хе. (Гарин неожиданно и страшно подмигнул Рауху). Вы обзаведетесь, каким угодно, штатом сотрудников, изберете любую тему, – если только у вас станет охоты заниматься всем этим… Это время совсем близко, – говорил Гарин, все тяжелее и недобро вглядываясь в Рауха. – Не скрою: вы мне нужны. Правда, вы больны гуманизмом. (Хе-хе). Мои слова вам не совсем понятны. Ну, да и ладно. Что только требуется от вас – немного напрячься. Форсируйте свой ум. Принципиально проблема нами решена. Остаются чисто технические трудности.